Чтение онлайн

– Ну, что ты будешь делать?

– Хочу поехать, прежде всего, на мамину могилу.

– Ну что ты так спешишь, отдохни.

Я ответил: “Не знаю, сколько у меня есть времени. Едем сейчас”.

Мы вышли, пошли к автобусной остановке, за нами двинулась серая “Волга”. Сестре я, конечно, ничего не сказал. Сели в автобус, поехали на кладбище, где похоронена мама. Доехали туда без приключений. Положил я цветы на мамину могилу, вышли мы, и я решил: “Ну что ж, если они меня сразу не берут, значит, у них указание: просто за мной следить”. Впоследствии эта догадка оказалась верной: я прожил в Москве 2-3 недели, за мной ходили агенты КГБ, ночевали у подъезда дома, где я остановился, но меня не трогали. У них явно было задание проследить, не будет ли “шпиён” американско-израильский встречаться с кем-нибудь из своих бывших знакомых. Поэтому, поняв, что меня сразу не возьмут, я поехал к Тюрину. Приехал я к Арнольду, вошел в квартиру, обнялись. Спрашиваю: Ты получил “Экзодус?” - “Да, - говорит, - конечно, вот здесь все лежит”.
– “А почему ж я телеграммы не получил?” - “А я, - говорит, -ничего не знал, мне твой посыльный ничего не сказал.” - “Где он?” Он мне дает адрес.

Поговорив с Арнольдом, поехал я, нашел этого моего “сотрудника ОТК”, дорогого человека, который мне сделал такое огромное дело. “Что ж ты, - говорю, - не отправил телеграмму?!” Он говорит: “Понимаешь, меня по дороге в поезде обворовали. Я приехал в Москву без копейки денег и сейчас “стреляю” по рублю, чтобы экзамены сдать и с голоду не помереть. Не было у меня денег на телеграмму.” - “Ну, - говорю, - мне это твое обворование дорого обошлось.” – “Что ты!
– удивился он.
– Я спокойно привез эти тетрадки.” Дал я ему денег, чтобы он не голодал, поблагодарил его от всей души, и мы расстались.

Подробно останавливаться на моем пребывании в Москве мне не хочется, но вот на что я обратил внимание: везде, где я бывал, у всевозможных людей, которые не видели лагерей, меня встречали как героя дня. Дело в том, что незадолго до этого вышла солженицынская повесть “Один день Ивана Денисовича”, и в Москве среди интеллигенции возник культ лагерников - поэтому меня так встречали. Через несколько дней я распорол еще один потайной шов: надо было отвезти письмо Эдика Кузнецова, который сидел со мной (а впоследствии вновь сел по ленинградскому делу “самолетчиков”). Эдик меня попросил переправить очень, как он объяснил, серьезное письмо его другу Хаустову. И вот я думал-думал эти дни, как это сделать: доверять это письмо я никому не хотел. В конце концов, я пошел в ванную и сбрил бороду - у меня была длинная борода - и вышел к “моим” гебешникам. Они стояли у машины, уставясь на подъезд. Я пошел прямо на них. Они на меня даже внимания не обратили - так резко изменилась моя внешность. Добрался я до Хаустова, позвонил в дверь. Открыла мне его мама.

– Я хочу видеть Виктора.

– Его арестовали час назад и увезли в КГБ.

Так я начал свои свободные годы, а Хаустов начал свою лагерную эпопею на моем месте. Что мне оставалось? Письмо к Хаустову я сжег.

Через несколько дней я закончил свои дела в Москве и уехал. Мне нужно было навестить кое-кого из лагерных друзей, освободившихся раньше, а потом двигаться в ссылку, что я и сделал. Все эти дни в Москве я был под хорошей “охраной” КГБ. Моя дочка Лара, смеясь, говорила: “Ну, я хоть спокойна, что тебя никто не тронет, тебя всегда защитит твоя команда, которая идет по пятам”. Пришлось ее разочаровать: Ты ошибаешься. Если на меня нападут какие-нибудь хулиганы, эти, конечно, вмешиваться не будут”.

Уехал я из Москвы, везя с собой в чемодане драгоценный груз -”Экзодус”. Поезд шел долго и привез меня в Казахстан, в Караганду, где я должен был навестить еще одного лагерника, а оттуда - в Таджикистан, к месту моей ссылки. Вышел я в Караганде и увидел пустыню, в которой царствуют полевые смерчи и песок. А от вокзала идут стандартные шлакоблочные дома унылого типа... Впечатление было отвратительное.

Я навестил нужного мне человека и, когда шел от него в центр города, столкнулся с одним из моих старых приятелей - из тех, кто сидел за украинский национализм. Дмитрий Лебедь удивленно спросил: “Шо ты здесь делаешь? Когда ты освободился?” Я объяснил. В свою очередь расспросив его, я узнал, что он работает бухгалтером в строительном тресте. Он спросил меня, каковы мои планы. “Еду в Душанбе, в Таджикистан”. Лебедь замахал руками:

– Ради Бога, брось эту мысль, оставайся в Караганде, я тебе помогу устроиться.

– Да, но для меня эта Караганда выглядит таким страшным и убогим местом, что даже в мыслях она мне не нужна. А потом - у меня направление в Душанбе, меня здесь органы КГБ не примут на “поселение”.

– Караганда - это город бывших лагерников, - сказал Лебедь.
– Здесь на всех должностях, исключая КГБ и милицию, сидят бывшие зеки, и ты, безусловно, сможешь здесь остаться. А люди здесь нужны, и атмосфера для бывшего лагерника намного лучше, чем в Таджикистане. Хочешь, зайдем прямо сейчас в строительный трест - там, я знаю, нужен юрисконсульт. Помнится, ты юрисконсульт, у тебя документы есть?

– Есть, - говорю, - трудовая книжка.

– Идем туда.

Мы зашли в большое здание, на котором было написано: “Карагандапромжилстрой”. Лебедь завел меня в кабинет главного бухгалтера и сказал: “Я помню, вы искали юрисконсульта. Так вот я привел опытного человека.” Главный бухгалтер очень внимательно просмотрел мои документы, весьма любезно расспросил меня и сказал: “Что ж, вы нам подходите, я вполне могу вас рекомендовать управляющему трестом”. И мы пошли в кабинет управляющего. Тот вежливо нас принял, поговорил со мной, вызвал начальника отдела кадров и сказал: “Вот наш новый юрисконсульт, оформляйте его на работу”. Таким образом, в течение 15 минут я стал сотрудником треста. Относительно моих документов, выписанных на Таджикистан, управляющий очень спокойно заметил: ничего, это наш начальник кадров в КГБ утрясет”.

И вот я попал в кабинет - уже свой кабинет - со столами и шкафами. И почувствовал буквально тошноту от того, что опять возвращаюсь на прежние рельсы, опять становлюсь чиновником. Я-то думал, что попаду в Таджикистан и стану каким-нибудь лесным объездчиком или смотрителем лесов... И вдруг опять я вернулся “на круги своя”.

Вечером, когда я уже немножко познакомился с делами, бухгалтер спросил меня: “Простите, где вы живете?” Я говорю: “Нигде не живу. Сниму где-нибудь комнату”.
– “Нет, я пойду поговорю с управляющим”. Через несколько минут меня позвали к начальнику и тот сказал: “Вы не забывайте, что вы - юрисконсульт треста. В наших руках - все жилье города. Мы для начала дадим вам комнату в семейном общежитии, а потом найдем что-нибудь получше”. Для СССР это было чудом!

И вот спустя еще час я оказался в комнате. В руках у меня был ключ, и я смог закрыться изнутри. Только бывший лагерник, тот, кто прошел через многие годы тюрем, знает, что это такое - ощущение человека, который смог закрыть за собой изнутри дверь собственной комнаты, пусть в общежитии, но комнаты с ключом. Это была недосягаемая мечта.

Моя работа в тресте скоро стала совсем обыденной. Я познакомился с сотрудниками треста, вошел в жизнь местного арбитража и судов... Все пошло, как по маслу.

Когда я разбирал шкафы с делами, то среди прочих материалов нашел несколько толстых папок с бумагами, на которых было написано одно слово: “Каэрбеков”. Бухгалтер рассказал мне, что это за человек: “Каэрбеков - это местный “Остап Бендер”, который пролез к нам на работу. Он обманул трест, продав нам разработки цветных глин за 200-300 км отсюда, в степи. Его приняли на работу, дали ему должность начальника строительного участка, выдали деньги, материалы, одежду и кровати для сотни рабочих... А потом оказалось, что он просто купил в Алма-Ате какое-то количество цветных глин и опустил их в ямы. А затем все это показал экспертам и специалистам, и те сказали: “Да, прекрасная цветная глина…” На все это ушло много денег. Трест начал судиться с этим Каэрбековым, но тот имел покровителей в Алма-Ате, в ЦК КПСС. Оттуда запретили его трогать и преследовать. И далее бухгалтер говорит: “У меня эта папка лежит просто как доказательство нашего бессилия. Да вы его еще сами увидите, этого Каэрбекова. Он у вас появится, потому что он систематически приезжает и требует какие-то деньги с нас. И если мы не даем, он идет к управляющему, а потом едет в Алма-Ату - и мы платим. Это жулик, вымогатель”.

А главный инженер треста Акопян добавил: “Знаете, вы лучше с ним не связывайтесь. Этого Каэрбекова посадить нельзя, ему нужно дать, по меньшей мере, лауреата государственной премии, чтобы от него избавиться. Тогда, может быть, он от нас отстанет. А если не давать и отказывать ему, он нас всех самих пересажает”. Мне это показалось, конечно, странным. Но мне объяснили: “Здесь хотя на всех ключевых позициях и сидят русские, но на первых позициях везде - и в ЦК, и в горкоме, и в обкоме - сидят казахи. И эти казахи яростно защищают всех других казахов. Поэтому связываться с ними нельзя. Их удалили от реальной власти, но что касается материальных вопросов - все это в их руках. Поэтому не связывайтесь - они сильнее нас. Мы строим, мы что-то делаем, а они с нас вымогают - это вы должны запомнить и учесть”. Скоро я это понял, но мне это было совершенно безразлично - я вообще был достаточно равнодушен ко всему происходящему вокруг.