Чтение онлайн

— Ну, ваш Лихштейн сам виноват, — сказал я. — Показывайте, как заставить работать этот агрегат.

Секретарша помедлила, потом поднялась и подошла к аппарату. Её пальцы с длинными красными ногтями быстро пробежались по кнопкам, раздались характерные звуки.

— Сюда засыпается зерно, — она указала на верхний отсек, — здесь вода, эта кнопка для эспрессо, эта для капучино. Вот эта штука взбивает молоко.

— Вам какой? — спросил я.

— Капучино, пожалуйста.

Я нажал нужные кнопки. Пока машина урчала и плевалась паром, краем глаза наблюдал за секретаршей. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, и разглядывала меня с плохо скрываемым любопытством. Видимо, дворяне в капюшонах нечасто угощали её кофе.

Я протянул ей стаканчик, она приняла его обеими руками, и на секунду наши пальцы соприкоснулись.

— Спасибо, — тихо сказала девушка и вернулась на своё место. — Меня Анастасия зовут.

— А меня Антон.

Это её добило, и в этот раз она рассмеялась искренне, не сдерживаясь.

Себе я тоже сделал капучино и постарался расслабиться, усевшись на краю кресла. Иногда очень полезно отвлечься от всего. Когда-то мы с Предтечами могли сидеть у костра часами, просто глядя на огонь и ни о чём не думая. Разум воина, который никогда не отдыхает, рано или поздно начинает пожирать сам себя. Я видел, как это случалось с теми, кто забывал о простых вещах ради великих свершений.

Когда Лихштейн наконец-то явился, он даже не извинился. Вошёл, как хозяин мира, высокий, с залысинами и взглядом, привыкшим к подчинению.

— Северский? Чем обязан? — бросил он, даже не глядя на меня.

— Хочу получить информацию по долговой расписке № 345, заверенной лично вами, — произнёс я чётко, внимательно наблюдая за его реакцией.

Он замер, задумчиво покосился на дверь своего кабинета, а затем, не пригласив меня внутрь, медленно повернулся и спросил:

— Что-что вы хотите?

— Информацию, — пожал я плечами. — Кто мне должен и сколько.

— Молодой человек, может, вам стоит вести записи? — Лихштейн показушно рассмеялся. — Или хотя бы меньше пить, раз не помните, кому и сколько одолжили?

Его тон был настолько пренебрежительным, что даже малоэмоциональная девушка-секретарь за спиной своего начальника откровенно поморщилась. Тут и гадать не надо, из-за чего — очевидно, прошлый Северский не блистал какими-либо талантами, и Лихштейн привык так обращаться с ним и подобным ему.

— Вы опоздали на встречу на полчаса, — сказал я ровно. — И отказываетесь предоставить информацию по документу, который сами заверили. Кажется, это нарушение регламента… Коллегии? Пожалуй, мне стоит узнать, имеет ли право нотариус, заверивший документ, скрывать информацию от заказчика.

Лихштейн попятился, озлобленно пялясь на меня.

А ведь я даже Голос сейчас не использовал, да и вообще сильно давить на этого прыща не собирался.

— Ты… ты… — пробормотал он, уперевшись задницей в столешницу. — Ты переходишь черту, Северский!

— Разве? — удивился я. И покосился на его пальцы. — Родового перстня я у вас не вижу. Но, если считаете себя оскорблённым, можете вызвать меня на поединок. — Я обезоруживающе улыбнулся.

Лихштейн смог взять себя в руки лишь через несколько секунд и выпалил:

— Ничего я не скажу! Хочешь жаловаться? Жалуйся! Но, уверен, такого нищего оборванца даже на порог Коллегии не пустят!

Он яростно топнул.

Секретарша за его спиной обречённо покачала головой. Кажется, в этот момент она подумала о том, чтобы сменить работу.

Я же решил, что давить дальше смысла нет. Шёл я к юристу на встречу в первую очередь для того, чтобы проконсультироваться о приобретении дома с Местом Силы. Но спрашивать об этом Лихштейна я даже не подумаю. Главное я уже уяснил: этот скользкий тип, даже если ему заплатить, создаст мне больше проблем, чем поможет. Найду нормального специалиста.

И с нормальным специалистом набьём Лихштейну рожу на его же поле. Да, попрошу составить серьёзную жалобу на Вильгейма Арменовича — пусть разбирается, раз у него столько свободного времени, и он позволяет себе опаздывать на встречи.

Однако же и просто так сейчас уйти будет неправильно. Негостеприимный хозяин всё равно заслуживает подарка на прощание.

Я подошёл к побледневшему Лихштейну и мягко положил ему ладонь на плечо. Тот скривился, будто к нему прикоснулся прокажённый.

А я уже активировал Руну Влияния — как говорится, двух зайцев одним выстрелом. Посмотрим, как она сработает на неодарённом.

Моя Сила беспрепятственно проникла в слабые энергетические контуры юриста, пронеслась по ним до желудка и присела на диафрагму. Теперь, пока заряд не израсходуется, Вильгейм Арменович будет икать всякий раз, когда станет злиться, нервничать или просто много говорить.

— Всего доброго, господин Лихштейн, — произнёс я вслух и кивнул секретарше. — Анастасия, хорошего дня.

Уже на улице, через открытое окно, я услышал, очень громкий «Ик!». А за ним ещё один…

А после крик:

— Воды! Настя, живо воды!

Вильфгейм Арменович Лихштейн сжал телефонную трубку так, что костяшки побелели. В груди снова что сжалось, и…

— ИК! — юрист скрипнул зубами. Икота накатывала неприятными волнами.

— Проклятье… этот Северский… — прорычал себе под нос Лихштейн. — Заносчивый оборванец! Ну ничего… Я вспомнил, кто тебя очень сильно хочет видеть!

Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. В этот момент в трубке как раз послышался знакомый голос ректора Ярославской Медицинской Академии:

— Приветствую, Вильфгейм Арменович. Какими судьбами?

— Ладимир, дружище… ик! Ты ведь искал Северского? — зачастил Лихштейн. — Так вот, он только что заходил. Ик! Тот ещё оборванец. Про долг не помнит.

На том конце провода Ладимир Аркадьевич Бестужев замер, глядя на дверь своего кабинета. В тишине эхом отдавался лишь его собственный учащённый и неровный пульс. Ректор до сих пор не мог оправиться от визита Стального Пса, слишком уж разъярённым он был сегодня. Синяк на рёбрах, оставленный Псом, ныл при каждом резком движении.

— Не я один его ищу, Вильфгейм, — произнёс он наконец. Голос звучал спокойно, однако в нём явственно сквозила усталость. — Но… спасибо за новость. С меня магарыч.

— Потом как-нибудь, Ладимир. Что-то нервов последнее время много… изжога лезет. Ик!

— У меня тоже, — горько усмехнулся Бестужев.

В трубке повисло давящее молчание. Оба мужчины понимали, что дело не в изжоге.

Лихштейн провёл ладонью по влажному лбу. «Что со мной? Почему эта икота… такая назойливая?»

Ректор тем временем с грустью смотрел на закрытую дверь.