Чтение онлайн

— Кто же онъ?

— Не знаю…

— А какъ фамилія?

— Тоже не знаю.

— Ну это одна изъ твоихъ фантазій…

— Можетъ быть.

— А ты все-таки разскажешь мн? — спросилъ онъ ласково и шутливо.

— Попытаюсь… Только ты не вышучивай и не вставляй своихъ объясненій.

— Попытаюсь, — сказалъ онъ въ ея тонъ.

— Ты вдь знаешь, что мы жили въ N. Я училась въ гимназіи и сестры тоже… Чему ты смешься?

— Продолжай, продолжай… Только, пожалуйста, безъ вступленій и заключеній, какъ въ ученическихъ сочиненіяхъ.

— Да я хочу все по порядку… — Ну слушай же…

И она, точно готовясь на что-то важное, сла глубоко въ кресло, подняла голову кверху и заговорила…

— На лто мы никогда не узжали изъ города. Отецъ служилъ, мама не хотла оставить его безъ семьи, и мы вс сидли около нихъ… Нашъ домъ выходилъ на бульваръ и у насъ былъ громадный балконъ, густо заставленный цвтами… Мама не любила, чтобъ насъ видли вс, кто проходилъ по бульвару, поэтому и заставила густо, густо… Вотъ, тутъ, за этими цвтами я и сидла цлыми часами съ книгой… Вс думали, что я читаю, а я не много читала, все больше слушала или думала о своемъ… У насъ постоянно бывали гости, молодые люди: инженеры, лсничіе, офицеры… Они ухаживали за старшими сестрами, а мн было скучно съ ними. Говорили они все одно и тоже и объ одномъ и томъ же, или, врне, объ однхъ и тхъ-же… Знаешь, въ провинціи: каждая семья заключена въ извстный кругъ, въ которомъ она обречена вертться… И вс интересы не выходятъ за предлы этого круга и тхъ, кто заключенъ въ немъ… Я сидла на балкон и сквозь растенія видла другую жизнь: передо мной ходили какіе-то люди, волновались какими-то волненіями, и я все время прислушивалась, чмъ они живутъ, что привлекаетъ ихъ къ жизни.

— Воображаю, чего наслушалась! — замтилъ Александръ Николаевичъ.

— Не перебивай, пожалуйста… Мн именно сейчасъ такъ отрадно вспомнить тотъ нашъ балконъ съ запахомъ резеды и душистаго горошка, наши теплые, темные, совершенно черные вечера… Сзади меня — освщенныя окна нашей квартиры, гд идетъ своя жизнь, такъ знакомая мн; а впереди тьма и въ ней движутся какія-то тни, и я слышу, чмъ волнуются он. Противъ нашего дома на бульвар была скамейка и вотъ съ нея-то и доносились до меня разговоры… Разъ — это было въ пол, вечеръ былъ особенно теплый и темный, я вышла на балконъ изъ душной столовой, гд около самовара шумно болтали и смялись сестры и гости. Со скамейки до меня донесся молодой мужской голосъ:

«Вы вс, говорилъ онъ, ушли въ „людское“, въ свое или чужое — это все равно. Оттого у васъ и нтъ настоящаго подъема духа… Вы точно не желаете сознать, что высшее благо и назначеніе человка — это разумніе — насколько оно ему доступно — всего, а не сведеніе этого всего къ своему муравейнику»…

Меня сразу заинтересовалъ этотъ разговоръ, и я пробралась на свое мсто за цвтами и сла. Въ это время по бульвару прошла какая-то шумная толпа и заглушила то, что говорилось на скамь. Когда все умолкло, я опять услышала тотъ же голосъ:

«Поймите, какъ неважно все, что связано со своимъ „я“ и „я“ себ подобныхъ», — говорилъ онъ.

А чей-то женскій голосъ прервалъ его:

«Это проповдь индиферентизма и бездушія»…

«Вовсе нтъ! Имйте благородные инстинкты и длайте только крупныя, только доблестныя дла. Или — по меньшей мр — стремитесь къ нимъ, но не давайте миражу человческихъ длъ такъ всецло владть собою»…

Юлія Сергевна замолчала и задумалась. Мужъ тихо сказалъ:

— Дальше?

— Я слушала, затаивъ дыханіе, и боялась проронить хоть одно слово. И помню, до сихъ поръ все, что онъ говорилъ… И помню, какъ мн казалось, что онъ говорилъ со мной, и какъ было непріятно, когда кто-то третій, сидвшій на скамейк, сказалъ:

«Не пора ли домой, Елена? Нашъ Григорій похалъ на своемъ коньк, не догонишь».

— И сразу все стихло. Они ушли молча, а я долго сидла за моими цвтами и перебирала въ голов все, что слышала.

— На другое утро ужъ я проснулась съ какимъ-то пріятнымъ чувствомъ… Бываетъ такъ иногда: не сознаешь еще, что есть пріятное, а какъ-то чувствуешь, что оно есть… Весь день прошелъ въ ожиданіи вечера. Наши вс ушли «на музыку» въ городской садъ, а я, подъ какимъ-то предлогомъ, осталась дома. Весь вечеръ я сидла на балкон и ждала. Кого, чего ждала? — не знаю… И на третій и на четвертый вечеръ я не слыхала знакомыхъ голосовъ. Я уже перестала ждать, когда случайно, выйдя на балконъ съ кмъ-то изъ своихъ, я услыхала бодрый громкій разговоръ… Я сейчасъ же узнала его голосъ… Я услыхала только отдльныя слова, но мн показалось, что онъ говоритъ о чемъ-то необыкновенномъ. И когда онъ прошелъ, я еще долго слышала его голосъ и всми думами летла за нимъ…

— И все это, не видя «его»? — съ насмшкой спросилъ Александръ Николаевичъ.

— Я увидла его очень скоро… Мы шли съ тетей Машей и она разсказывала мн про Москву, про свои вызды, про свои успхи, ужъ не помню хорошо о чемъ, но только помню, что она говорила — какъ всегда — о себ… Вдругъ я услыхала сзади знакомый голосъ. По узкому тротуару, за нами кто-то шелъ и не обгонялъ. Я прислушалась.

«Да, пресмыкающіяся!.. — горячо говорилъ онъ. — Вчно ползать по земл… Всю жизнь не отрываться отъ нея ни на минуту, чтобы въ нее-же уйдти… Конечно, пресмыкающіяся!.. и вы будете такая же, если не вырветесь отсюда…»

Я невольно обернулась и увидала человка лтъ двадцати трехъ-четырехъ, высокаго, худого, очень сутуловатаго, съ рдкой русой бородкой и длинными жидкими волосами. Меня поразилъ его взглядъ изъ-подъ очковъ: внимательный и глубокій, какъ часто бываетъ у близорукихъ… Его спутницу я сначала не разсмотрла. Но потомъ, когда они обогнали насъ, я увидала, что она — эта Елена — маленькая худенькая двушка, съ озабоченнымъ лицомъ и угловатыми манерами… Мы шли за ними, тетка говорила мн о своихъ успхахъ, а я не сводила глазъ со сгорбленной спины, какъ-то особенно ласково склонявшейся надъ маленькой спутницей. А она… Я уже сразу возненавидла ее и все въ ней мн было непріятно: и ея рзкіе жесты, и туалетъ слишкомъ нарядный и безвкусный, и — главное — то, что я видла, какъ онъ заботится о ней, а она — какъ мн почему-то казалось — мучаетъ его. И я прервала тетку на полслов и взволнованно все разсказала ей. Она весело расхохоталась и дома, за чаемъ разсмшила всхъ, представила походку моего «героя», его изогнутую спину и говоря какія-то несвязныя слова о крыльяхъ и полетахъ. Сестры добродушно и весело смялись, отецъ хохоталъ и нсколько разъ повторилъ, всхлипывая отъ смха:

«Волосы бахромкой и панталоны съ бахромкой! Идеалъ нашей Юленьки!.. Волосы бахромкой»!..

И онъ опять хохоталъ, и никто не замтилъ, какъ мн это было больно… Понятно, что я больше никогда никому не сказала ни слова о «немъ», и когда увидала его еще разъ… это было на вокзал…

— Ты такъ помнишь вс разы, когда и гд видла его? — спросилъ Александръ Николаевичъ холодно, почти злобно.

— Да я и видла его всего два раза… Слушала я его много разъ, а видла всего два раза… Почему ты такъ дергаешь плечами? Точно не вришь, точно сердишься?.. Я лучше не буду разсказывать.

— Нтъ, пожалуйста, говори дальше. Только всю правду… Такъ ты его видла два раза?

— Да, два… Но дай мн разсказать ужъ все по порядку… Не знаю почему — но онъ часто сталъ приходить на нашу скамейку: иногда вдвоемъ съ ней, съ Еленой, иногда втроемъ, съ ней и съ ея братомъ… Я любила, когда онъ приходилъ съ ней. Я ненавидла эту Елену, но я забывала о ней и вс его слова принимала на себя. Ты понимаешь, какъ во тьм они звучали точно для меня… Вдь тьма объединяетъ, и чмъ глубже эта тьма, тмъ тсне чувствуется связь со всей природой, со всмъ, что движется, со всмъ міромъ… Можетъ быть, если бы я видала его днемъ, то и я смотрла бы больше на его жидкіе волосы, распавшіеся по воротнику бахромкой и на его обтрепанное одяніе… Но здсь мн не было дла ни до чего этого. До меня долетали только слова и то, что они собой означали… Ты понимаешь, какъ это важно не видть того, кто говоритъ, не искать объясненія, зачмъ это говорится, не считаться ни съ чмъ инымъ, кром смысла словъ…

Александръ Николаевичъ снисходительно улыбнулся, но Юлія не замтила этого и продолжала:

— Мн шелъ тогда шестнадцатый годъ, я была здоровая, веселая, и не хочу рисоваться, что скорбла о чемъ-нибудь. Но меня пугала жизнь, пугала своей ничтожностью, ненужностью и узкостью… Наша семья была счастливая, особенно въ то лто, когда старшая сестра сдлалась невстой. Женихъ ея — путеецъ, начальникъ дистанціи нашей дороги, здоровый весельчакъ, внесъ въ нашу семью постоянный смхъ и шумное житье. Но все это было тсно какъ-то… Понимаешь ты: точно мы вс все время толклись въ узкомъ корридор… И такъ изо дня въ день, изъ года въ годъ. И вдругъ кто-то разобралъ низкій потолокъ надъ моей головой и показалъ мн небо, и та добровольная ограда, которой мы загородились отъ всего міра, упала; я почувствовала, что жизнь совсмъ не такъ — какъ бы теб сказать? накожна, что-ли? какъ мн казалось прежде, что она глубже, шире и, главное, значительне всего того, что я о ней думала и знала… И мн кажется, что съ тхъ поръ я совершенно измнилась. То, что прежде волновало, теперь скользило по мн, чему прежде придавалось значеніе — не замчалось… И жизнь стала необыкновенно легкой; не чувствовалось никакого бремени отъ ежедневной тяготы и мелкихъ житейскихъ заботъ…