Чтение онлайн

Служебные и должностные обязанности «начальных людей» в «полках нового строя» достаточно четко определены в первом воинском уставе регулярной части русского войска в упоминавшемся выше «Учении и хитрости ратного строя пехотных людей» 1647 г.

Командиром полка являлся «полковник». Ближайшим его помощником и заместителем был «полковой поручик» (по терминологии Устава 1647 г.), вскоре в обиход вошли другие термины – «полуполковник» или «подполковник». Основные обязанности «полковника», как и всех остальных «начальных людей», сводились к обучению их «солдатской службе стройно и безленостно». Они обязаны были следить за поведением солдат, «от всякого воровства велеть унимать с наказанием, беречь накрепко, чтобы солдаты зернью не играли, вина и пива не варили (кроме известных праздников) и не пропивались, и табаку отнюдь не держали и насильств никаких никому не чинили и никого не били, и не грабили, и никакого б воровства однолично от них не было». На практике, как правило, основную работу по обучению солдат осуществлял «подполковник» или «майор».

«Майор», или первоначально, согласно тексту Устава 1647 г., «полковой сторожеставец», являлся следующим за «подполковником» старшим офицером полка. Фактически «майор» являлся начальником штаба полка.

Во всяком случае, наряду с другими обязанностями, он выполнял и обязанности начальника полкового штаба, вел всю полковую канцелярию и документацию. Официально учрежденной должности «начальника штаба полка» не было, однако «майор» являлся старшим офицером штаба командира полка, ведал походным передвижением, расположением на отдых, внешним охранением, мерами по поддержанию внутреннего порядка и безопасности, разведкой. «Майор» подчинялся непосредственно «полковнику» и его первому заместителю – «подполковнику», выполняя, таким образом, функции второго заместителя командира полка.

Ротным командиром являлся «капитан» в пехоте и «ротмистр» в кавалерии. Его помощником и заместителем был «поручик». В составе «начальных людей» роты был и еще один самый младший офицер – «прапорщик».

Русский рейтар второй половины XVII в.

Рис. А. Ежова. 2008

В русских регулярных частях существовали также как бы не штатные чины, но должности «старшего полковника», «старшего капитана», «капитан-поручика».

«Старший полковник» обладал определенными преимуществами перед другими «полковниками» и командирами полков в том, что, во-первых, при обсуждении каких-либо вопросов на военных советах его мнение принималось во внимание как имеющее первостепенную значимость. Он как бы являлся своеобразным «старшиной» среди всех других «полковников». Он обладал преимущественным правом и первенством на замещение генеральской должности, получение генеральского чина при возникающей соответствующей вакансии. Он мог в боевой или походной обстановке временно объединять в оперативно-тактических соображениях командование над несколькими полками.

«Старший капитан» пользовался в полку среди ротных командиров, по сути дела, теми же правами, что и «старший полковник» среди других полковых командиров. Он обладал также преимущественными правами на получение чина «майора» или «подполковника».

«Капитан-поручик» – это, как правило, офицер, исполнявший должность командира «полковничьей» роты, поскольку каждый полковник и генерал являлись, независимо от своих обязанностей командиров полков или «генеральских полков», еще и командирами, «капитанами» собственных персональных рот. В силу служебных обстоятельств полковники и генералы реально исполнять свои «капитанские» обязанности не имели возможности, поэтому фактическое командование, обучение их рот осуществляли офицеры в чине «капитанов» – заместителей командиров полков по командованию ротами.

После поражения в Смоленской войне 1632–1634 гг. русский царь и московское правительство не оставляли намерения возвратить Смоленск и всю традиционно примыкавшую к нему и подчиненную ему территорию бывшего Смоленского княжества. Во всяком случае, эти намерения и основополагающие стратегические цели были продиктованы необходимостью укрепить стратегическое положение московского государства на его западных границах – Смоленск являлся «щитом Москвы» на Западе, одной из главных крепостей, упрочивавших стратегическое положение Московского государства на линии ее естественной геополитической границы – на линии Днепра. Однако проблема укрепления своей западной границы не была единственной для русского царя и его правительства. Не менее важными и болезненными были еще две геостратегические проблемы – северо-западная, на русско-шведской границе и южная – граница с крымско-татарским Диким Полем. Можно сказать, что международное положение России в это время и ее основные внешнеполитические проблемы заключались в своеобразном «треугольнике» Швеция – Польша – Крым, и попытка решения внешнеполитических задач на одной из «сторон этого треугольника» неизбежно провоцировала угрожающую России политическую и военную активность двух других. На всех трех указанных направлениях линия стратегической обороны была чрезвычайно уязвимой с точки зрения естественно-географической или геополитической.

Озабоченное осложнением отношений с Крымом с 1637 г., готовясь к возможной с ним войне, московское правительство решило усилить оборону на засечной черте. С 1638 г. были развернуты активные работы по укреплению Белгородской засечной черты. Было решено вновь призвать на военную службу в приграничные солдатские и драгунские полки солдат и драгун из полков, участвовавших в Смоленской войне 1632–1634 гг. Им было приказано состоять «в той службе по-прежнему»41. Намечено было также «прибрать» на драгунскую и солдатскую службу еще 8 тысяч человек. Драгунские и солдатские полки 1 ноября 1638 г., распущенные «на зимние квартиры», насчитывали свыше 13 тысяч человек. Весной следующего года было решено вновь призвать их на «действительную» службу42.

Заметное ухудшение русско-шведских отношений и ожидание возможной войны России со Швецией возникли вскоре после вступления на престол нового царя Алексея Михайловича. В 1646 г., в связи со сложившимися внешнеполитическими обстоятельствами, царский тесть стольник Илья Данилович Милославский был направлен в Голландию нанимать опытных капитанов и солдат 20 человек «добрых самых ученых»43. В августе 1647 г. он привез с собой в Москву несколько опытных голландских офицеров. Прежде всего, следует отметить приезд в Москву отца и сына Бокховенов – полковника Исаака ван Бокховена и его сыновей майора Филиппа-Альберта и Корнилиуса ван Бокховенов. Однако указанные выше мероприятия, по мнению шведского резидента в Москве К. Поммеринга, были обусловлены не только внешнеполитическими, но, быть может, в не меньшей мере внутриполитическими обстоятельствами.

«Так как стрельцы не пользуются доверием, – сообщал шведский резидент своей королеве Христине 26 января 1649 г., – то Букгофен под верховным начальством Ильи Даниловича (Морозова), который очень полагается на голландцев, будет командовать пятью тысячами человек в качестве отряда телохранителей великого князя: на такое хорошее распоряжение бояре смотрят с неудовольствием»44.

Шведский резидент и далее пристально следил за деятельностью полковника И. Фан-Буковена (как его стали называть «на русский манер» при московском царском дворе). «О той сильной гвардии, которая здесь должна была вербоваться для безопасности его царского величества, – вновь обращается он к этой теме в донесении от 21 февраля 1649 г., – теперь не так много слышно»45. 2 марта 1649 г. шведский посланник продолжает сообщать о формировании царской «лейб-гвардии»: «О сильной лейб-гвардии его царского величества, которой должен был командовать голландский полковник Исаак Букгофен… теперь ничего не слышно»46. То же самое Поммеринг повторяет в своем послании королеве и 23 марта 1649 г.47 «Вербовка Букгофена идет медленно, – вновь сообщает Поммеринг 4 мая 1649 г., – или совсем не продолжается»48. Наконец, 4 августа 1649 г. Поммеринг сообщил королеве Христине, что «голландский полковник Исаак Букгофен наконец начал вербовку или экзерцицию войск, о чем столь долгое время говорилось»49. Видимо, вербовка начала осуществлялась весьма быстро, приблизительно с июля, поскольку, как сообщается в «Записной книге Московского стола» 25 августа 1649 г., при встречи литовских послов «на выезде ж были с полковником с Исаком Фандуковым (так записана фамилия ван Букховена) и с начальными людьми райтары, стояли райтарским строем…»50 А в донесении от 29 сентября 1649 г. присутствует уже и настораживающая фраза: «27 сентября… Букгофену с его 2000 рейтаров приказано держать себя наготове»51. 7 октября 1650 г. в Дворцовых разрядах было записано: «На встрече» польского посланника «по государеву указу были, за Тверские вороты, Московские рейтары с полковником и с началными людьми по списку их 1000 человек, а были рейтары конные со своим рейтарским строем…»52.

В донесении 7 ноября 1649 г. сообщалось, что «рейтары полковника Букгофена большею частью уехали домой до дня св. Николая или до Рождества, но 200 лучших из них остались в Москве и усердно упражняются ежедневно, чтобы делаться способными командовать другими, которые будут еще вербоваться; другие же говорят, что помянутые 200 всадников пойдут в качестве гвардии с Григорием Пушкиным и пр.»53

И вот в донесении от 22 ноября 1649 г. появляется весьма любопытная информация, кажется расшифровывающая предшествующее сообщение шведского резидента. «Между тем, – пишет он своей королеве, – 2000 дворянских рейтаров Букгофена никак не хотят позволить командовать собой голландским или иноземным офицерам, которых они называют некрещеными; они говорят, что те (т. е. офицеры) сами большей частью никакой службы не имеют и те, которые были под Смоленском, более понимают, чем эти. Поэтому 200 рейтаров обучают еще ежедневно, чтобы они потом могли обучать своих товарищей и других и командовать ими»54. Из данного сообщения следует, что в числе 200 рейтар, оставшихся продолжать обучение, были те, что участвовали еще в Смоленской войне 1632–1634 гг. Это сообщение предоставляет нам возможность вернуться к вопросу о приблизительной дате рождения В.А. Змеёва.

Указание на то, что в рейтарском полку Фан-Буковена в 1649–1653 гг. подготовку рейтарских и солдатских командиров вели, и вели очень хорошо, некоторые участники Смоленской войны 1632–1634 гг., позволяет предположить, что в их числе был и В.А. Змеёв. К 25 августа 1649 г. в числе командиров подразделений в этом полку были 1 стольник (В.Г. Толстой) и 21 стряпчий, в том числе и В.А. Змеёв. Как правило, «призывной возраст» в России наступал с совершеннолетия, т. е. с 15-летнего возраста. Однако нередки были случаи, когда на военную службу поступали «недоросли» моложе 15 лет. Так, генерал М.О. Кровков начал свою службу в жилецком чине с 12-летнего возраста55. Поэтому и В.А. Змеёв мог начать свою военную службу в жилецком чине тоже до наступления совершеннолетия, возможно в 12–14 лет. Если В.А. Змеёв родился ок. 1618–1619 гг., он вполне мог по своему возрасту принять участие в Смоленской войне 1632–1633 г. В цитированном выше фрагменте говорится о «русских» инструкторах в рейтарском полку Фан-Буковена (в 1649–1652 гг.), «бывших под Смоленском», но не обязательно в рейтарском полку. Поэтому В.А. Змеёв, участвуя в Смоленской войне в 13–15-летнем возрасте, родился ок. 1619 г. Если он умер в начале 1697 г., то на время смерти ему было 78 лет, что вполне допустимо. В.А. Змеёв был отправлен в «чистую отставку» в марте – апреле 1696 г.56, т. е. на 77-м году жизни. В то же время военная служба на протяжении 60 лет и в таком преклонном возрасте была нередким явлением в Московском государстве XVII в.

Таким образом, можно полагать, что В.А. Змеёв родился ок.1618 г. и умер в 1697 г., на 79-м году жизни. Начав службу в рейтарском полку летом 1649 г. стряпчим рейтарского строя, очевидно, за отличия в подготовке русских начальных людей для рейтарского и солдатского строя, в июле 1652 г. он уже жалуется в «стольники рейтарской службы» (всего через три года после пожалования в стряпчие) в возрасте 33 лет, а в 37 лет становится полковником рейтарского строя. Для сравнения: М.О. Кровков был пожалован в полковники и стал командиром 2-го Московского выборного полка солдатского строя тоже в 37 лет.