Первый ученик
Шрифт:
— Не знаю… Впрочем, про другого никакой доски не будет… О другом и так будут знать… Без доски…
На этом их разговор и кончился…
ТРИ ЗАПИСОЧКИ
Лобанова недаром дразнили крысой. Он и похож был на крысу. Ходил и вынюхивал, где что творится. Заметит группу ребят, подойдет тихо, сморщит мордочку и слушает. Уши у Лобанова большие, глазки маленькие, носик остренький. Из-под верхней губы глядели два острых зуба. Не хватало только крысиных усиков.
Любил Лобанов больше всего на свете что-нибудь выведать. Выведает, никому не скажет ни слова и устроит какую-нибудь-штуку. Устроит и тайно, один, потешается. Ни радостью, ни горестью ни с кем не делится. Все сам, все сам.
Книжку какую-нибудь читает, ни за что никому не покажет. Спросят:
— Интересная?
Молчит.
— На перемене будешь в чехарду играть?
Молчит.
Захочет — присоединится к играющим, захочет — не присоединится. Среди игры ни с того ни с сего может оставить товарищей и уйти.
Зато все, что делалось вокруг, было предметом живейшего внимания Лобанова. Ничто не могло укрыться от его взора. Если кто-нибудь хотел посекретничать, обязательно осматривался: нет ли близко Лобанова. Но и это не помогало. Точно невидимо и незримо он присутствовал всюду.
Такую черту у Лобанова как-то заметил Швабра. Заметил и стал ставить хорошие отметки. Лобанов не был умен и сразу не понял причины такой неожиданной щедрости. Разобрался он в этом позже.
Однажды Швабра вызвал его в учительскую и сказал с глазу на глаз:
— Вы хороший ученик, Лобанов.
Лобанов сузил крысиные глазки.
— Я на вас очень надеюсь, — продолжал Швабра. — Вы могли бы быть примером в классе, в особенности же по поведению. Да, по поведению…
Лобанов молчал.
— Вот скажите мне, — спросил Швабра, — кто на днях на уроке географии налил лампадного масла в чернильницу, которая стоит на кафедре? Ведь вы знаете.
Уж кто- кто, а Лобанов, разумеется, знал. Только вопрос Швабры его удивил несказанно. Как же можно не знать того, что является секретом в классе? А если Швабра не знает, то это даже странно. Всегда и все можно узнать. Но Лобанов не из тех, кто делится своими мыслями, чувствами, наблюдениями. Поэтому он и Швабре ничего не ответил, только чуть приподнял верхнюю губу и показал белый зуб.
Швабра ждал. Видя, что Лобанов не расположен к откровенностям, попробовал подойти к нему иначе.
— Вы, — сказал он, — пример хорошего поведения, но учитесь, должен признаться, неважно. Хотя у вас по моим предметам четверки, но это еще не значит, что вы на четверку знаете. Правильно?
Лобанов молчал.
Швабра встал и сказал решительней:
— Вам по-настоящему следует ставить двойку, а если я вам ставил четыре, так я полагал, что вы это сумеете заслужить полной своей откровенностью. Я вас спрашиваю, а вы молчите, как эта дверь, как этот стул, и вообще как истукан.
Лобанов струсил. Понял: Швабра гневается. Шутки плохи. Однако все же молчал.
— Так вы не желаете ничего говорить о том, что у вас делается в классе? — поставил Швабра вопрос в упор. — Подумайте…
Лобанов показал второй зуб и забегал глазками по учительской. С любопытством рассмотрел все, запомнил, где что стоит, но только так, для себя, а не то чтобы для какой-нибудь цели…
Не дождавшись ответа, Швабра сказал ему грубо:
— Идите. Вы мне не нужны.
И с досадою пожал плечами.
Лобанов поспешно вышел.
И с того дня четверки по-гречески кончились. Но Лобанов все-таки не сказал никому ни слова о своем разговоре со Шваброй.
Но иногда Лобанова неожиданно обуревала жажда хоть чуточку разгрузиться от накопившихся секретов. Тогда он прибегал к любимому способу — писал тайные записочки. Так недавно он послал три записки — Амосову, Самохе и Швабре.
Амосову он написал:
«Эй, ты, сообщаю — против тебя заговор. Знаю наверняка. Медведь, Коряга, Мухомор и Самоха хотят тебя спихнуть с места первого ученика. Ха-ха! Как ты себя чувствуешь, зубрилка?
Твой таинственный друг
Серая маска»
Самохе он подкинул такую записочку:
«Амоська знает ваш секрет. Эх, вы, остолопы!
Ночной глаз».
А Швабре написал следующее:
«Афиногеша! Твоему Амоське хотят подставить ножку. А знаешь, кто? Мухоморчик. Смотри в оба до самого гроба. Ку-ку!
Кусачая муха».
Результаты лобановских записочек сказались быстро.
Амосов показал записку отцу. Тот поморщился и спрятал ее в жилетный карман. Когда пришел в гости Швабра, ему сейчас же показали записочку.
Швабра вспомнил и ту, что получил сам. Сказал Амосову:
— Не обращай, Коля, внимания. На завтра повтори двадцать второй параграф. Я спрошу тебя. А Токарева, или, как он там у вас называется, Мухомора, не бойся. Я ему тоже задам вопросики…
Вдруг Швабра повеселел.
— Такие, — сказал он, — задам вопросики, что дыбом встанут его волосики. Хе-хе!..
И довольный своей остротой, он потер руки и, обратясь к Колиной маме, сказал:
— Быть учителем, да еще и наставником… Что за комиссия, создатель, быть, вот, как я, преподаватель! Хе-хе!..
Швабра давно был влюблен в свои способности говорить рифмами. Сказал:
Ах ты Коля, Коля-свет,Урок выучил иль нет?И, щелкнув пальцами, он крикнул:
А теперь долой делишки,Сядем мирно за картишки.Колины папа и мама расхохотались. Мама сказала льстиво:
— Афиноген Егорович, вы замечательно способный человек. Вы прямо неподражаемы. Почему вы не пишете? На вашем месте я написала бы целую книгу.
Швабра ответил скромно:
— Как знать. Может быть, и пишу. Некогда. Обуреваем, но некогда.
— Ну вот, видите, — всплеснула руками Колина мама. — Прочитайте, пожалуйста, хоть что-нибудь из ваших произведений.
— Что вы, что вы! Избавьте, помилуйте, — кокетливо сказал Швабра. — Какой я поэт!
Однако он скоро уступил настойчивым просьбам и, став в позу, продекламировал:
Белеет парус на простореВ прозрачной дымке голубой.Сверкает жемчугами море,Волна…