Чтение онлайн

Встретил Щек давеча Остена, рыжего хохмача и еще кое-кого из поречных. Остен был здорово изранен: одна рука болталась, как плеть; вражья стрела пробила его шишак и поранила седую голову. Сидел весь в крови и показывал парням железный куколь с торчавшей стрелой… Подходить к ним Щек не стал. Они пока не знали о гибели Малка.

— Пошли к нам! Покушаешь, поспишь… — звали парня тетки, которые занимались Малком.

Щек не хотел ни того, ни другого. Его переполняли чувства вины, стыда и огромного горя. Он никак не мог смириться с гибелью брата. Постоянно слышал он последнее напутствие Гульны: «Дитя сбереги!..»

— Я похожу по городу и приду. Где вас найти? — ответствовал женщинам Щек, отворачивая взгляд от полянки с колодцем, где освоившиеся поречные заговаривали громче и громче.

— Вон там, в лимарне, за вышкой той.

— Я приду, спаси вас боги за все… за братца…

— Ты не долго, парень! — выказывая сострадание мужичку, заботились бабы. — Стегно-то какое у тебя! — Указывали ему на ногу, до пятки обагренную засыхавшей кровью.

Шатаясь по осажденной столице, Щек мало-помалу объяснил себе случившееся. Свыкся с мыслью, что потерял брата и придется держать нелегкий ответ перед всей семьей. Придется рассказать Гульне, где похоронен ее сынок. Вот здесь, у стен этого города… Щек поднимал глаза к углам и полукружьям высоченных крыш. И это тот град, где ему так хотелось побывать! А сейчас тут быть и не можется… Куда же теперь: домой возвращаться — сердце не лежит… Поступить в киевское войско и остаться, разделить с киевлянами их горести и победы?..

Нога деревенела и пухла. «Надо поискать эту их римарню, или как там оне называли?..»

Киевляне — народ чуткий: показали, проводили раненого мужика прямо до ворот. Хозяева с радостью приняли Щека.

— Мы думали — ты заплутал… — встретили его женщины горестными улыбками.

— Щас баньку, паря, медку! — предлагал внимательный старик.

Щек ничему не сопротивлялся. Он устал и хотел спать. Содрав с него порты, хозяин с женой онемели на миг.

— Батюшки мои, вся нога истыкана! — первой пришла в себя женщина.

— Видно, стрелки на излете были… А это что за дыра? — суетился Пламен (так звали пожилого хозяина).

Щек взглянул.

— Прям пчелиный леток! Как у меня в лесу на колодах! — и сам удивился он. — Кто-то зацепил, но не болит вовсе.

— Да зацепил ладно — копьем или мечом!.. Ну, сейчас обмоем… Надо бы раньше… Не болит— заболит; переболит — перестанет… — размышлял вслух старик. — Мать, налей-ка ему медку…

Женщина принесла корчик меда, и Щек жадно выпил все до дна. Пролитые капли вяло съезжали по бороде.

Потом почти полностью оголенного, обмякшего Щека повели в банную комнату. Там было тепло. В больших бочках с квасами мякли кожи. В одной из них обнаружилась горячая вода. Щек, залезая с помощью Пламена и его жены в парящую бочку, сообщил:

— Мой дед тож был усменщик… У-ух! — Защипали раны на ноге: видимо, в воду что-то добавили. — Жил он здесь, в Киеве.

— Это кто ж такой будет?

— Не знаю точно. На каком-то посаде обретался.

— Ну, посад ныне окаянные весь пожгли.

— А где он находился?

— С восточных ворот выйти — до самого Славутича так и идет. То исть шел… — подливая кипяток, поправился Пламен.

— Больше не могу: щиплет рану — ажно в животе нехорошо! — полез обратно голый Щек, ничуть не стесняясь женщины.

Муж с женой переглядывались и улыбались.

— А сам-то откудова?

— С Десны, с северского леса.

— A-а… Ну и как там житие?

— Никак. Народу — редко, сыти хватает, но и глад случается.

Женщина накинула на него простынь и проводила в постелю. Заботливо, по-матерински, положила Щека на бок, посыпала раны печной золой, мыча нараспев какой-то однообразный сказ про окаянных печенегов.

— Ничего, у Светьки нога заросла — и у меня зарастет!.. — замурлыкал Щек и обмяк, как пиява. Заснул.

Полуизба-полуземлянка обветшала от лесной сырости так, что провести в ней и одну ночь нечего было и думать. Яму, над которой размещались пол и стены, залила вешняя вода. Оттуда, как из затхлой клети, квакали лягушки.

Почти стемнело, и Сыз предложил устроить ночлег на деревьях. Для этого остаток жердей и лаг Светя с ребятами из избушки перенесли на нижние ветви раскидистого дуба. Стены со всех сторон не подняли, зато соорудили из веток и хвороста справный потолок. Забрались наверх по сучкастому бревну и стали думать, как пребывать там дальше.

Светя участия в разговорах не принимал — все еще переживал наезд поречных.

Гульна молчала, терзаясь сердцем: злое предчувствие душило ее и никак не отпускало. Ни о чем, кроме Малка, она думать не могла. Мысленно корила его и жалела… Вспомнилось к чему-то, как с Ходуней выбирали место для дома… Перед глазами незаметно покатилась вся ее жизнь — и берендейская, и русская…

Стреша жалась к теплому телу Гульны, ожидая, когда заговорит Светя.

Сыз сетовал на то, что надо было время от времени наведываться к избенке для догляда. Светя отрешенно вздыхал. Сыз не отставал от молодца, пялился на него. Светя чувствовал себя всему виной, но странным образом постепенно успокаивался.

Ярик и Птарь шушукались, вглядывались в темень леса, прислушивались к вою волков, уханью пугачей и обязательно, о чем бы ни шептались, вспоминали Малка и Щека.

— А вдруг они приведут к нам на двор живого печенега для потехи? — повторял и интонацию, и выражение лица Малка Ярик. Получилось, как назло, очень похоже. И всем стало грустно, одиноко и обидно.

В лесу было зябко. Никто не спал — замерзли. Сжались в плотный клубок, выдавив и чуть не спихнув старого Сыза. Тот укрылся с головой в старый становой кафтан и лежал молча, вконец одинокий. Между Светей и Гульной съежились три дитяти. Стреша вслушивалась, как дышит старший брат, потом осторожно дотянулась ручкой до его запястья и закрыла глазки, в которых засияли звездочки, запели голосистые птицы. Она была счастлива и спокойна…

Лишь только засветлело, с дерева слез Сыз и стал кресать огонь. Дети недавно заснули и тихо сопели. Светя лежал, ничего не желая, не знал, что делать и чего хотеть. Услышал всхлипы матери и понял, что нечаянная вина вспомнится ему в семье еще не один раз. Встал с лежанки, бросил свой зипун на ноги паробкам и спустился к задымившемуся костерку.

— Комаров еще нет, да и не очень холодно, — подбадривая, приветствовал Светю Сыз. — Щас брусничного взвара скипячу… — Он налил в жестяную мису водицы из медного кувшина и стал прилаживать ее на тепленке…

День проходил в томительном ожидании чего-то. Ребята кушали, не переставая. Составлял им компанию и Сыз. Светя и Стреша лежали в ветвистом логове возле несчастной матери и думали о чем-то. Гульна, когда отвлеклась от своей печали, спросила:

— Сына, на ночь что-то будем придумывать поскладней?

— Что грустишь, ягодка, занемогла? — снизу озаботился чуткий Сыз.

— Заложу лапником все — будет тепло. А можно и в полдень выспаться… Как-нибудь скоротаем еще ночь, а там поглядим… — решил Светя.