Чтение онлайн

Так вот, меня провели в дом и усадили за стол в невероятно длинной комнате на довольно роскошного вида стул.

— Извините, — сказал я. — Значит, только я один уцелел? Вы больше никого с нашего корабля не нашли?

Вид у вождя был очень мрачный.

— Боюсь, что нет, — сказал он. — Надо сказать, наш риф вообще очень сложно преодолеть; в принципе это основная причина, по которой мы здесь. Если ты не знаешь точно, где проход, то ни за что не найдешь его, и шансы на преодоление скал... ну, ты всего лишь пятый, добравшийся до берега живым за двести лет. Поэтому о нас никто и не знает, видишь ли, — продолжал он, хотя в тот момент меня это не очень интересовало; я не чувствовал его слов, как онемевший палец не чувствует иглу. — Корабли проходят мимо постоянно, но когда приближаются достаточно, чтобы увидеть остров, уже поздно — течение несет их на риф, и им приходит конец. Если ты имеет значение, — продолжал он, — наш остров называется Схерия. Ничего не напоминает?

Я попытался сосредоточился, потому что название было знакомым. Но все это казалось таким незначительным; как будто я плотник, и кто-то вызывает меня с похорон жены, чтобы починить дверные петли.

— Что ж, — продолжал этот человек, — если напоминает, то потому что, что о нас упоминает «Одиссея» — не о нас, конечно, мы здесь всего лишь несколько поколений, но о народе, который жил здесь до нас, а если еще точнее, то о тех, кто жил здесь до тех, кто жил до тех, кто жил до того, как прибыли мы — Гомер называл их феаками, и он рассказывает, что Одиссея выбросило на наш остров после того, как корабль его погиб, как это чуть не произошло и с ним самим. В общем, — закончил он, потому что не мог не заметить, что я не в настроении слушать лекции по истории литературы, — вот где ты находишься и вот кто мы такие. И, — добавил он, набрав побольше воздуха, как врач, сообщающий скверные новости, — здесь ты и останешься, я боюсь; или так, или придется нам проломить тебе голову, потому что при нашем роде занятий мы очень ценим приватность.

Значит, в конце концов я оказался прав.

— Вы пираты, — сказал я.

Человек широко ухмыльнулся.

— Лучшие в нашем деле, — сказал он. — В принципе, мы последние носители древней и благородной традиции, скажи спасибо римлянам. Они не любят пиратов, видишь ли. Никогда не любили. Моя семья перебралась сюда во времена Помпея Великого, когда он выгнал нас из Киренаики; и с тех пор римляне снова и снова пытались уничтожить нас. Дошло до того, что нам пришлось прятаться в глубине острова, не рискуя даже показываться на берегу из страха быть замеченными — просто на тот случай, если кораблю удастся обойти риф. На самом деле я серьезно обдумываю возможность все бросить и заняться земледелием; и работа проще, и жизнь легче, и не будет чувства, будто мы прячемся под столом, пока мимо пробегают солдаты.

Я пожал плечами. Все это было неважно. Ну и кстати, кто лучше меня знает, что значит убегать и прятаться? Здешняя жизнь была практически нормальной.

— Ладно, — сказал я. — Но только лучше я сразу скажу, что ни хрена не смыслю в кораблях, плавании и прочем, так что, думаю, никакого проку с меня не будет. По правде говоря, вряд ли я вообще что-то смогу делать, разве что чинить паруса, если кто-нибудь покажет мне, как это делается.

Человек улыбнулся.

— Насчет этого не беспокойся, — сказал он. — Мы уж найдем тебе какое-нибудь полезное занятие, вот увидишь. Дело обстоит так, что нам не приходится выбирать. Мы берем всех, потому что нам как-то надо поддерживать нашу численность. Здесь, на Схерии, живет двести семьдесят девять человек и пять женщин — и ты бы не польстился ни на одну из них, даже если бы ее отец был сенатором, если ты понимаешь, о чем я. Нет, не стесняйся и чувствуй себя как дома, мы все тебе рады.

Тут мне принесли еду и питье: мягкий пшеничный хлеб, колбаски, сыр и два яблока, а также кувшин неплохого греческого красного, сдобренного медом и мускатным орехом; с меня сняли мерку и принесли практически новую шерстяную тунику и, наверное, лучшую пару сапог, которые я носил в жизни, промыли раны и царапины на ногах и руках, смазали их чем-то болеутоляющим и наложили чистые шерстяные повязки. Надо отдать им должное — они вовсе не были обязаны делать это, и знали обо мне только то, что я сам сказал, а спрашивать они не торопились. В любое другое время я бы поклялся, что все-таки утонул и по ошибке угодил на Острова Блаженных. Можно сказать, типичный для меня поворот долбаной судьбы. Первый раз в жизни кто-то отнесся ко мне действительно хорошо, просто так, не прося ничего взамен, а я был слишком погружен в другие материи, чтобы наслаждаться заботой или обращать на нее внимание.

Не знаю, как долго я сидел там, опекаемый и угождаемый, но когда со мной покончили, люди стали собираться на ужин.

Несомненно, обычно все они ели в этом огромном зале — он был длинный и узкий, столы и скамьи выстроили вдоль каждой стены, а середину занимал необычно длинный очаг. Мне накрыли там, где я и сидел, на верхнем столе, который стоял поперек комнаты на слегка приподнятой над полом платформе. Наверное, мне оказали высокую честь, как новому рекруту. Прекрасная еда и вино — все простое и незамысловатое, но много и очень хорошего качества: хлеб, сыр, и разнообразное соленое, копченое и сушеное мясо. В общем, поев, я решил, что пришло время что-то рассказать о себе, потому что иначе, если они прознают сами, может получиться неловко. Так что я тронул вожака за руку и выложил все (не сказав, правда, кто такой Луций Домиций был на самом деле и как мы с ним познакомились). Пока я говорил, то все время ждал, что меня схватят за шиворот и вышвырнут вон или запрут в хлев — но ничуть не бывало. Слышали, наверное, такое выражение — «глотать каждое слово»; ну, так вот именно этим и занимался вожак, пока я рассказывал свою историю, и рассказывал честно. Он сидел с раскрытым ртом, таращась на меня, как на какое-то чудо, и только изредка перебивал, чтобы уточнить какие-нибудь подробности — сколько солдат убил Стримон на горной дороге на Сицилии, что готовили на завтрак Александр и Хвост, и прошу прощения, но почему ты все время говоришь о тяжеловесной мотыге — может быть, это какой-то особый вид мотыги, используемый в той части Италии? — эти вопросы только подчеркивали, как внимательно он меня слушал. Само собой, как только я понял, что ему интересно, то слегка оживил историю, добавил разговоры и все такое. К этому времени все, кто был в комнате, уже столпились вокруг нас и слушали. Они приканчивали свою еду, присаживались рядом на корточках или нависали друг над другом, сжимая в руках большие посеребренные винные кубки; а когда я рассказывал про гроб, стояла такая тишина, что можно был бы расслышать пердеж комара. Можно было подумать, что перед ними показывают трюки два десятка обезьянок и мимы — а я всего-то говорил правду. Если бы я знал, что она так нравится людям, то попробовал бы этот способ несколькими годами раньше.

Когда я закончил, воцарилась потрясенная тишина, никто даже не дышал. Затем вожак встряхнулся и сказал:

— Да, это покруче петушиных боев. И подумать только, ты ведь заявлял, что ты заурядный парень, ничего особенного из себя не представляешь и ничего не умеешь.

Я нахмурился.

— Ну да, так и есть, — сказал я. — Заурядный и не умею.

Вожак вскинул голову.

— О, конечно, — сказал он. — Но я так не думаю. Если хотя бы треть из твоей истории правда, то ты величайший герой, который побывал здесь со времен самого Одиссея.

Тут я его не понял.

— Прошу прощения, — сказал я, — но что такого героического я сказал? Я вор, и притом неудачливый.

Вожак некоторое время таращился на меня, как будто не мог поверить, что я серьезно, а затем расхохотался.

— Боже мой, — сказал он. — Да ты чистейшее воплощение героизма. Что составляет героя, как не находчивость, не способность преодолевать отчаянные ситуации и попадать из огня да в полымя с той же легкостью, с какой мы переходим через реку по камешкам? И если ты серьезно просишь нас поверить, что ты ухитрился пройти через все это без помощи хотя бы одного бога, охраняющего тебя денно и нощно, который вытаскивал тебя из лап смерти, только чтобы окунуть во что-то еще более ужасное — ну, мы конечно, простаки, но не настолько. Нет, очевидно, как сопля на бороде, что ты возлюблен богами, и они уделяют особенное внимание к твоей жизненной нити, сплетая ее длинно и толсто. Один только риф уже это доказывает. Разве мы не говорили тебе, что никто не способен преодолеть риф и выжить, даже если Нептун переспит с его сестрой? — он покачал головой и вздохнул. — Извини, — сказал он. — Но нравится тебе или нет, ты определенно очень необычная и важная персона; герой, других слов для этого нет, и для нас большая честь и привилегия приветствовать тебя здесь.

Что ж, подумал я, и хрен бы с ним; но я не мог почему-то согласиться — не сейчас, когда Луций Домиций лежал в придонной грязи.

— Да, но это был не я, — сказал я. — Я имею в виду, если во всем этом и есть что-нибудь необычное, то это не из-за меня, потому что сам по себе я не протянул бы и часа.

Вожак улыбнулся.

— Ты подумал о своем друге, — сказал он. — Что ж, это понятно. Он тоже определенно был весьма необычным человеком, я не сомневаюсь в этом. Но когда дело доходит до драки, есть только один способ прояснить эти материи, и он весьма прост. Кто из вас справился, а кто нет? Ответь мне, и я скажу тебе, кто герой этой истории, а кто просто его кореш.

Поверить ему, так все очень просто. Но он, конечно, ошибался. Любой дурак указал бы ему на изъяны его аргументации, просто потому, что единственный из нас троих, кто чего-то стоил — мой брат Каллист — умер первым. Да только, дошло до меня, я его вообще не упоминал, так откуда вожаку о нем знать? Тем не менее я-то знал и потому никак не мог согласиться с его словами. Предположим, жизнь каждого — это приключение, сказка, эпос. Вот скажите мне, как вы узнаете главного героя?

Из моего рассказа выходило, что Луций Домиций, римский император и самый ненавидимый человек в истории, был просто каким-то чуваком, моим спутником. Но я не объяснил вожаку, почему он был так важен, так что опять же, откуда бы он мог это узнать?

Это одна из причин, по которой жизнь сосет. Если кто-нибудь вам не расскажет, вы не будете иметь никакого представления о важных событиях, творящихся за сценой, и дойдете до веры в том, что дочь пастуха — царевна, и никакой вашей вины в том не будет.

Пусть даже так, но мне казалось, что мне надо еще раз попытаться объяснить.

— Может, я плохо рассказывал, — сказал я. — Потому что на самом деле это он, мой друг, был тот, кто... — и тут я застрял; что я хотел сказать, так это то, что все эти приключения происходили из-за него, из-за того, кем он был и за кого его принимали люди. Я вроде как объехал все это дуге, когда рассказывал свою историю. Я рассказал, что только мы двое знали, где лежат сокровища Дидоны, и вроде как создал у него впечатление, что эти сведения получили от старого всадника, который передал их Луцию Домицию. Может, это его и сбило, и как я уже говорил, трудно его за это винить.