Пеший Камикадзе
Шрифт:
Не выдержав, Вовка спросил:
— А что мы об этом думаем?
Егор оглянулся.
— А мы думаем, что мы все уже решили для себя — мы не можем «этого» не делать. И именно поэтому мы делали это — позавчера… вчера… сегодня, и будем делать это — завтра… И знаешь почему? Потому что мы все решили. Мы готовы победить или умереть. Колеблющихся и сомневающихся, среди нас, быть не должно! — Егор сурово посмотрел Стеклову в глаза. — Потому-то поднявшись утром, мы даже не подумаем о том, что этого можно не делать… Не вспомним! Завтра в голове уже не будет этой мысли: «не делать»; и мы поднимем свои жопы и пойдем… потому что не делать этого мы уже не можем…. Это нужно — нам самим!
— А… да… точно… — раздельно, и совсем как-то разочарованно, произнес Стеклов.
— Ты заметил, как меланхолично, безэмоционально ведут себя жители этого города? Когда встречаешь их на улице…
— Нет.
— Ну, ты что, не обратил внимания на то, что как ведут себя люди на улице… при виде нас, оружия, военной техники? Бремя реальной катастрофы — войны, для них уже давно наступило, поэтому они ведут себя намного рациональнее и сдержанно, чем мы… попавшие сюда, словно из другого измерения… Им все это уже давно знакомо, потому что они живут здесь каждый день… и знают, что будут так жить до конца, пока не умрут.
— Как все стремно у них…
— Я знаю, как все закончиться про нас, — живо отозвался Егор, — финал известен с самого начала, — мы все умрем. Хотя и допускаем мысль, что нет, но это уже не имеет никакого значения…
Спецоперация. Егор шел по улице Первомайской и напевал песню Юрия Антонова — «Есть улицы центральные»:
— Есть улицы центральные, красивые и важные, с витринами зеркальными, гирляндами огней… — Егор всегда начинал ее напевать, когда шел привычным или новым маршрутом; на неизведанных и незнакомых улицах. Это приходило не осознано, само по себе, вроде защитной реакции. Приятная романтическая песня, думал Егор, успокаивала, а в таком случае, почему бы и не петь, когда тревожно и страшно.
Егор оглянулся, выглядывая боевой порядок группы прикрытия и ее командира — Юру Крутия. Крутий шел позади второго БТРа, изредка растворяясь в сером облаке выхлопных газов подгазовывающего БТРа. Водитель был новый и никак не мог приспособиться к непривычномы темпу инженерной разведки. Наверное, потому Юра шел рядом с БТРом — на всякий разный случай.
…В далеком-далеком детстве, в гостях у родственников, на Урале, — вспоминал Егор, — в Западной Сибири… — Егору особенно нравилось называть это место именно так, представлялось будто говоришь и думаешь о каком-то заграничном местечке, вроде, восточной Германии, — лет семь тогда было, может и того меньше… Не столь важно… У родственников был проигрыватель, и небольшая коллекция грампластинок, среди которых была и пластинка Юрия Антонова… 84 год! — восторженно вспомнил Егор. — Он тогда, наверное, был на пике популярности… чуть ли не членом каждой советской семьи! Нравился и мне… Тогда, я его пластинку закрутил до дыр! — Признаться, так было и сейчас. Она звучала и крутилась в голове Егора, самопроизвольно срывалась с губ, потому как все мысли кружились волчком вслед за глазами, и были нервные и быстрые. Но все равно, Егор пел эту песню нежно и любовно. Были ли вместе с этим какие-либо подсознательные ассоциации или нет, он не знал. Возможно, таким образом, Егор пытался скрыть распространяющуюся по телу тревожность.
Ходить первым по этому маршруту было мрачно. Хмуро возвышающиеся с левой стороны девятиэтажные дома таили неизвестность и тихо скрываемый ужас. Что таит в себе эта полуразрушенная непрозрачность, — думал Егор, — презренно смотрящая, ведущая нас сотнями пронзительных, дрянных глаз? — От тех окон, которые на какое-то мгновение равнялись с ним, и тут же предательски оказывались со спины, покалывало холодком за воротом, от чего хотелось прятать голову в плечи. Глазницы этих развалин, поблескивали полиэтиленовыми зрачками. Огорелые рты подъездов выдыхали запах горечи, пустоты и гнили. Несогревающие солнечные лучи зимнего солнца, бликующие отовсюду, перебиваемые колыхающимися на ветру тряпками в окнах, отражали тихо проплывающие облака, хороня за собой скрытый, человеческий интерес, интерес детский и подглядывающий. Это ничем не изгоняемое ощущение произрастало из глубины комнат, оттуда, где шпион, был скрыт сырой, плесневелой темнотой.
Правая сторона улицы, как и Богдана Хмельницкого, представляла собой такой же частный сектор, из низкорослых усадьб, в густых неокультуренных зарослях. Вся эта «зеленка», являлась заброшенными, фруктовыми садами, с завалившимися деревянными, железными заборами, некогда разделявшие их на участки.
Дорога, была пуста и не менее сложна, — имела разделительную полосу, с широкою аллеей, с тротуарами и скамейками посередине, окаймленную с каждой стороны деревьями, часто высаженными в ряд. Судя по толщине и высоте, деревья были посажены давным-давно и, похоже, последние годы вовсе не купировались.
Проезжая часть в каждом направлении имела две полосы движения.
Украдчиво и молчаливо шли саперы. Озираясь, вращали головами слева-направо и сверху-вниз. Егор заметил, что башни БТРов совершают точно такие же движения; подумал:
«Занятно смотрится!»
Егора это порадовало. Несловесные внушения, которыми Егор никогда не брезговал, задержали-таки в бестолковых головах наводчиков наиважнейшее из Егоркиных правил:
«Вести постоянное наблюдение! Наблюдать!»
Это означало, что наводчики наблюдают, а не досыпают остаток ночи за пулеметами.
Саперы, шаг за шагом, не спеша, осторожно ступали с одного места на другое, сканировали каждый сантиметр земли глазами. После чего, с осторожностью хирурга пускали в ход саперный щуп, плавно погружая его в землю, словно нож в масло.
«Жаль, что так происходит не всегда», — отметил Егор, последнее время наблюдавший обратное.
Конечно же, сказывалась физическая усталость, обыденная повседневность, не смотря, на то, что она была смертельна. Сейчас, играл фактор неизведанности незнакомого места, и потому на первом месте стояла профессиональная осторожность.
Оказываясь на маршруте, не обязательно новом, Егора как командира, всегда беспокоила один вопрос:
«Что сейчас в их головах… сейчас, когда они идут по дороге, вдоль обочин, и смотрят под ноги, изредка оглядываясь, чтобы выдержать обязательный интервал между разведчиками, во избежание, не дай Бог, конечно, группового подрыва на фугасе… а может быть, оглядываются для того, чтобы удостовериться, что они… что он на дороге… не один. Не брошен и не предан! О чем они думают? Каждый из них? — Вопрос этот беспокоил Егора с давних пор, но личные беседы по возвращению, так и не прояснили до конца природу солдатских мыслей. Кто говорил, что ни о чем не думает; кто думает все и обо всем; кто не помнит. Но, Егор-то, точно знал, что каждый мозг в этот момент сосредоточен и что-то крутит в своих недрах. Варит. — Вот мой… мой-то, уж точно, — соглашался Егор. — Я — командир… и я обязан думать! Говорят, что если командир начал стрелять, значит, сражение проиграно… Командир должен управлять боем, видеть бой, и знать время и место необходимого маневра, для овладения преимуществом… А я? Я постоянно стреляю! Оправдываю себя, что это только до момента выбора укрытия и его занятия, а стрельбу трассирующими патронами комментирую, как целеуказательную, а патронов ношу с собой — восемнадцать снаряженных магазинов! Я стреляю — всегда!
…Или вот еще одна мысль: каждый изгиб или поворот дороги — это удобное место для засады, какая она будет (огневая или фугасная), не важно. Важно, что необходим комплекс мероприятий для выхода из нее. Многоэтажные дома, не столь значимо, где они находятся (на изгибах дорог или параллельно проезжей части), это наиболее вероятные наблюдательные или огневые точки. Существует необходимость быстро их выявить, желательно, преждевременно, предшествуя моменту нападения… Но, это не возможно! Вот так… Так что же, что вариться в головах моих солдат? Взять сержанта Котова… — Белобрысый, не большого роста, точно не выше метра семидесяти, с виноватым, подглядывающим из-под бровей взглядом… — Первое время, Егор полагал, что его скрытно-шухерное поведение соответствует какому-либо проступку и боязни последующего разоблачения. Но это оказалось совсем не так. Грубоватый голос, точно не намеренно заниженный, явно не подходил для его меланхоличного темперамента, и был скорее прокуренным. Однажды, во время инженерной разведки, когда Котов находился на броне бронетранспортера, прогремел взрыв фугаса. Котов получил касательное, осколочное ранение левой кисти руки. Он держал руку на цевье автомата, когда туда попал осколок разорвавшегося фугаса, пробил снаряженный патронами магазин, и остановился в разгрузочном жилете. В один момент, развившееся заикание напугало даже Егора. Котов стал заикаться так, что нередко Егору приходилось останавливать сержанта в процессе разговора, вроде как, перевести дух. При производстве учебных подрывов или далекого и неожиданного звука разрыва, он падал наземь, накрывая голову ладонями рук и тихо скулил… А так был вполне обычным. Что произошло? Не знал никто. Вероятно, предположив, что могло бы произойти, не будь автомата и разгрузки, Котов психологически надорвался, очень изменился, стал боязлив и замкнут, и, думая, что это заметно для окружающих, молчал и сказать он этого никому не решался.
Егор вовремя увидел это, отстранил его с выполнения задач разведки и разминирования. Пожалел, и решил поберечь. Семья у Котова была не полная, да и срок его службы подходил к концу. Как сержант, он был исправный, исполнительный, грамотный, инициативный, не трусливый. Командирские навыки присутствовали. Егор назначил его постоянным дежурным по палатке и возвращаясь с разведки, Егор находил подразделение чистым и в порядке: все было на своих местах, вода была заготовлена, баня затоплена, заявка на оставление пищи в столовой, для тех кто в этот момент был на задачах, оставлена… Таким был, сержант Рома Котов из Знаменска Астраханской области.