Чтение онлайн

– Что-то, связанное с Ледяным Венцом?

Он пожал плечами.

– Мертвые люди, духи зимы и исчадия, словно хлебные крошки, ведут туда.

– Теория любопытная, – после недолгой паузы призналась Аларика. – Я про сотворение исчадий льда. Да и сама эта Сердцевина… Что, если нам попробовать подобраться к ней, чтобы понять, что скрывает Ледяной Венец? – Она вонзила белые зубки в мякоть губ. Карие глаза сверкали восторгом – так ей приглянулась собственная идея. – Кому это сделать, как не нам, двум огненным серафимам?

Эскилль оказался прав: Аларика была весьма честолюбива. Мог ли он ставить эту черту характера ей в упрек? Нет, конечно нет.

Отчасти потому, что к любым характерам был лоялен. Жизнь на снежном острове непроста, и спокойным, миролюбивым особам здесь приходится несладко. Тут нужна особая жилка, умение вгрызаться зубами в лед – или когтями в жизнь, полную постоянной смертельной опасности, от которой не всегда способно защитить даже пламя.

Отчасти потому, что и у самого Эскилля хватало причин для взращенного с детства честолюбия. Желание если не вписать свое имя в историю, оставив в ней огненный след, то хотя бы доказать отцу, что он не бесполезен.

Кто знает, какие тайны хранила в своей душе красавица-серафим?

– У тебя есть хоть какие-то зацепки, хоть какие-то предположения, что может ждать нас в сердце Ледяного Венца?

– Только противоречивые слухи, размытые предположения и страшные байки, которые впору рассказывать непослушным детям перед сном, – признался Эскилль. – Я не просто так говорил о Бьерке. Если кто и знает больше, так это он.

Помолчав, Аларика деловито сказала:

– Тогда решено. Подготовь все к отправлению в Ледяной Венец и дай мне знать.

Посчитав разговор законченным, она начала спускаться по лестнице. Эскилль смотрел ей вслед, пока гибкая фигурка, облаченная в зачарованную кожаную броню, не скрылась за входной дверью крепости. Ему все чудился какой-то подвох. Он попросту боялся верить в собственную удачу.

Но что, если у его судьбы были красные волосы и два спрятанных под кожей огненных крыла?

Холод Сольвейг был не страшен – и пурга-пересмешница, поняв это, оставила ее наедине с лесом. Ей бы вздохнуть с облегчением, но так хотелось еще немного послушать голос Летты…

«Послушаешь, – строго сказал внутренний голос, – когда ее найдешь».

О том, как отыскать сестру немой потеряшке в опасном, диком лесу, она старалась не думать. Сердце заныло, разум опалила злость – на себя и на коварных духов зимы. Одна надежда – на патрули огненных стражей. Сольвейг часто видела, как они проходят мимо ее дома по пути в лес. В белой коже и белых, подбитых мехом плащах – чтобы затеряться на фоне снега и покрывающего хвою инея.

Чтобы подать им знак, ей нужно пламя. Сольвейг оборвала еловые веточки с нижней части ствола. Надежно прикрытые от снега пушистой кроной, они были совершенно сухими. Сольвейг на мгновение прижала тонкие пальцы к ноздрям. Пропитавшиеся запахом ели, они пахли… мамой.

Умельцы-парфюмеры вытягивали из хвои эфирные масла, создавая «хвойные духи» – с запахами сосны, ели, лиственницы, кедра. Более тяжелые, специфические ароматы по сравнению с духами с запахом снежных лилий, крокусов, подснежников и анемонов – цветов, что распускались под снегом. Но и те, и другие пользовались популярностью – у тех, кто был недостаточно богат, чтобы позволить себе купить духи, эфирные масла в которых вытягивали из цветов, выращенных в оранжереях и зимних садах.

Первые еловые духи Сольвейг подарила мама.

Со временем семейное дело начало процветать – уже без нее, к сожалению. После одного большого заказа, когда во влиятельную семью Нордфолла, столицы Крамарка, отправилась сразу дюжина платьев сестер Иверсен, Летта подарила младшей сестре духи с ароматом роз – капризного и редко выживающего в их зимних краях цветка. Сольвейг помнила, как восторгалась подарком, как представляла себя одной из дам на балу в Зимнем Дворце.

У них с сестрой даже была такая игра: они представляли, как Сольвейг на свое восемнадцатилетие наденет сшитый ею наряд из кружева и шелка, который ни в чем не уступит нарядам великосветских дам, окутает обнаженные плечи и шею шлейфом розовых духов и будет до рассвета кружиться в танце со статными кавалерами. Неузнанная ледяная сирена, обыкновенная швея, что на один лишь незабываемый вечер притворилась благородной леди.

Сольвейг с детства хранила в шкатулочке самые милые ее сердцу вещи: письма отца, которые он писал, находясь в патруле вдалеке от дома, первый камушек, который ей удалось заморозить даром ледяных сирен, первая инеевая прядка Летты, с которой та рассталась без особого энтузиазма. В этой маленькой резной сокровищнице Сольвейг прятала от чужих глаз не аромат роз, запечатанный в стеклянном флаконе с причудливым колпачком в виде хрустального цветка, а дешевый бутылек с запахом ели. Память год за годом стирала все больше связанных с мамой моментов, как бы ни хотела Сольвейг их, ускользающих, удержать… но с ней всегда был флакончик духов и драгоценное воспоминание: улыбка матери и протянутая к малышке Сольвейг ладонь с подарком на ней.

Отныне и навсегда для Сольвейг мысли о матери, словно призрачная дымка, окружал еловый аромат.

Словно призванная ее памятью, мама появилась в нескольких шагах от нее. Дыхание перехватило – не от удивления, от боли, вызванной пониманием, что ее мамы быть здесь не могло. Хотелось зло закричать, но кричать было нечем. Ее связки больше не способны рождать ни шепот, ни Песнь, ни крик. Сольвейг сморгнула слезы, которые тут же превратились в ледяной бисер, и написала на снегу: «Уйди». Пурга-пересмешница не послушалась, но и ближе подходить не стала. Не стала, как ее сестра, что притворилась Леттой, хохотать и танцевать. Пряталась за пушистым одеянием ели, словно стесняясь своего обличья.

Сольвейг зло тряхнула головой и сосредоточила внимание на том, чтобы собрать как можно больше сухой хвои. Она легко загоралась – то, что нужно для хорошего, яркого костра.

– Больно, – прошептал за ее спиной дух зимы. Маминым голосом, от которого Сольвейг пробрала дрожь. Это слово Туве Иверсен шептала, умирая от оставленных Хладным ран. – Тебе. Да?

Потревоженные воспоминания заставили Сольвейг оцепенеть. Не сразу она поняла, что пересмешница задала вопрос. Просто сделала это так неумело, будто только-только училась говорить.

– Какая. Я.

Все тот же мамин голос, но интонации разные – как у слов, произнесенных в разные моменты жизни, с разными оттенками эмоций. Сольвейг обернулась, недоуменная.

– Как я выгляжу? – голос веселый, но пурга-пересмешница не улыбалась. И тут же полустон-полушепот: – Больно. – А после нейтрально-равнодушное: – Да?

Из осколков разрозненных слов, которые Сольвейг собрала терпеливо, удалось уловить их смысл, что едва от нее не ускользнул. «Тебе больно от того, как я выгляжу?» Глядя в льдистые глаза пересмешницы, что выдавали в ней духа зимы, она медленно кивнула.