Чтение онлайн

— Ты Патрокл, — я вздрогнул от звука ее голоса, хриплого и скрежещущего. Я ждал звона колокольчиков, а не звука разбивающихся о скалы волн.

— Да, госпожа.

На ее лицо набежала тень отвращения. Глаза ее не были похожи на человеческие — они были темными и в середине мерцали золотом. Я не мог заставить себя смотреть в ее глаза.

— Он станет богом, — сказала она. Я не знал, что сказать, потому промолчал. Она приблизилась, и я подумал было, что сейчас она коснется меня. Но она, конечно же, не коснулась.

— Ты понимаешь? — я ощущал ее дыхание на щеке, не теплое, а холодящее, как морские глубины. Ты понимаешь? Он говорил, что она ненавидит ждать.

— Да.

Она приблизилась еще, нависнув надо мной. Ее губы были багряно-красными, словно вспоротый живот жертвы, окровавленный и скрывающий предсказания. Из-за губ остро и бело, будто голая кость, блестели ее зубы.

— Хорошо. — Безразлично, будто обращаясь к самой себе, она прибавила: — Ты все равно скоро умрешь.

Она отвернулась от меня и нырнула в море, не оставив после себя ни всплеска, ни ряби.

Я не пошел во дворец. Не мог. Отправился вместо этого в оливковую рощу, посидеть среди корявых стволов и упавших оливок. До моря тут было далеко. Я не хотел сейчас чуять его соленый запах.

Ты все равно скоро умрешь. Она произнесла это холодно, как данность. Она не желала, чтоб я был его спутником, но и убийства я не стоил. Для богини несколько десятилетий человеческой жизни были всего лишь досадной помехой.

А она желала, чтоб он стал богом. Она произнесла это так просто, будто это была очевидная вещь. Бог. Я не мог его таким представить. Боги холодны и далеки, как луна — ничего общего с его блестящими глазами, с теплым озорством его улыбки.

Желание ее было слишком честолюбиво — нелегко сделать бессмертным даже полубога. Правда, такое происходило, с Гераклом, с Орфеем или с Орионом. Теперь они на небесах и в виде созвездий, и пируя с богами за чашами амброзии. Но ведь они-то были сыновьями Зевса, их жилы полнила могучая небесная кровь. Фетида же была низшей из низших богинь, всего-навсего морской нимфой. В наших преданиях эти божества жили лестью и угодничеством, жили милостью, получаемой от более могущественных богов. Сами они почти ничего не могли. Разве что жили вечно.

— О чем задумался? — Ахилл разыскал меня. Его голос громко прозвучал в тишине рощи, но я не вздрогнул. Я почти ожидал, что он придет. Я хотел, чтобы он пришел.

— Ни о чем, — сказал я. Это была неправда. Наверное, это всегда бывает неправдой.

Он сел рядом, ноги его были босы и в пыли.

— Она сказала тебе, что ты скоро умрешь?

Я повернулся к нему, ошеломленный.

— Да.

— Прости, — сказал он.

Ветер взвихрил над нами серо-зеленые листья, и где-то поодаль я услышал легкое «теп» от падения оливки.

— Она хочет, чтоб ты стал богом, — сказал я ему.

— Я знаю, — замешательство отразилось в его лице, и несмотря на все, на сердце у меня посветлело. Так это было по-мальчишески. И так по-человечески. Родители, что делать, снова родители.

Но один вопрос все еще вертелся на языке. Я не мог успокоиться, не задав его, я должен был знать ответ.

— Ты хочешь стать… — я прервался, борясь с собой, хотя прежде обещал себе не запинаться. Я же твердил про себя этот вопрос, пока ждал его. — Ты хочешь стать богом?

Затененные глаза его показались совсем темными. Я не мог уловить проблесков золота в их зелени. — Не знаю, — сказал он наконец. — Не знаю, что это значит и как это происходит. — Он посмотрел на свои ладони, обхватившие колени. — Я не хочу покидать это место. И вообще, когда это будет? Скоро?

Я растерялся. Я не знал ничего о том, как делаются богами. Я был всего только смертным.

Он теперь помрачнел, и голос его стал громче. — И есть ли на самом деле такое место? Олимп? Она даже не знает, как это сделать. Притворяется, что знает. Думает, что если я стану достаточно знаменитым… — он затих.

Ну, вот это я еще мог уразуметь. — Тогда боги возьмут тебя сами.

Он кивнул. Но на мой вопрос он не ответил.

— Ахилл…

Он повернулся ко мне, глаза все еще потерянные и полные какой-то отчаянной ярости. А ему едва исполнилось двенадцать.

— Ты хочешь стать богом? — в этот раз вышло легче.

— Пока нет, — сказал он.

Тиски, которые я только сейчас ощутил, чуть ослабли. Пока еще я не теряю его.

Он положил подбородок в ладонь; черты его лица казались сейчас еще совершеннее — будто резной мрамор статуи. — Но я все равно хотел бы быть героем. Думаю, я смогу. Если пророчество правдиво. И если будет война. Мать говорит, что я даже лучше Геракла.

Я не знал, что на это ответить. Я не знал, материнское это ослепление или истина. Мне было все равно. Пока нет.

Он помолчал. Потом резко повернулся ко мне. — А ты бы хотел быть богом?

Тут, среди лишайников и олив, это показалось мне ужасно смешным. Я расхохотался, и спустя мгновение он вторил мне.

— Не думаю, что такое возможно, — сказал я.

Я встал и протянул ему руку. Он схватился за нее, поднимаясь. Туники наши были в пыли, а мои ноги еще и в пятнах высохшей морской соли.

— На кухне есть фиги, я видел, — сказал он.

Нам было по двенадцать, мы были слишком молоды, чтоб задумываться надолго.

— Держу пари, я съем больше тебя.

— Догоняй!

Я рассмеялся. Мы побежали.

Следующим летом нам исполнилось по тринадцать лет — сперва ему, а потом и мне. Тела наши стали расти, сухожилия и суставы вытягивались так, что порой болели и казались совсем слабыми. В полированном бронзовом зеркале Пелея я едва узнавал себя — долговязый и тощий, худые ноги, заострившийся подбородок. Ахилл был повыше, обещая перегнать меня в росте. Пока же мы были почти одинаковы, разве что он мужал скорее, с поражающей быстротой, верно, благодаря божественности своей крови.

Остальные ребята тоже взрослели. Мы теперь частенько слышали стоны за закрытыми дверями и видели тени возвращавшися под утро в свои постели. В наших краях мужчина берет себе жену до того, как обрастет бородой. Насколько же ранее этого он берет служанку? Таково обыкновение, мало кто приходит к супружескому ложу, не делав подобного. Эти поистине несчастны — слишком слабые, чтоб покорить, слишком неказисты, чтоб очаровать, или же слишком бедны, чтобы заплатить.

В обычае во дворцах держать женщин благородного происхождения для услуг хозяйке. Но у Пелея во дворце не было супруги, потому служанки, которых мы видели, были по большей части рабынями. Купленные или же захваченные в походах, или же рожденные от таковых. День-деньской они разливали вино, скребли пол, работали в кухне. А ночами отдавались стражникам или мальчикам-воспитанникам, или же гостям царя Пелея. Непраздные выпуклые животы не были чем-то постыдным — напротив, тут своя выгода, приплод рабов. Подобные союзы не обязательно были насильственны; порой все происходило ко взаимному удовольствию и даже по влечению. По крайней мере, в этом были уверены те, кто потом рассказывал о своих ночах.