Чтение онлайн

…Которая птица всем птицам мати?

А Стратим-птица всем птицам мати.

А живет она на Океане-море,

А вьет гнездо на белом камене;

Как набегут гости-корабельщики

А на то гнездо Стратим-птицы

И на ее на детушек на маленьких,

Стратим-птица вострепенется,

Океан-море восколыблется,

Как бы быстрые реки разливалися,

Топит он корабли гостинные,

Топит многие червленые корабли

С товарами драгоценными!

(Из «Голубиной Книги»)

В давние времена шла морем ладья на Соловки из Архангельска. И вдруг средь ясного дня налетела буря великая. Потемнело все кругом, ветер ревет, волны ладью заливают. И тут явилась над волнами Стратим-птица, та, что моря колеблет, и воскричала:

– Выбирайте мне по жребию одного корабельщика в жертву!

А в ладье той несколько воинов плыли в Кемский острог. Один отчаянный был храбрец, настоящий сорвиголова. Крикнул он в ответ Стратим-птице:

– Пусть все погибнем, но тебе не поддадимся. Сгинь, нечисть поганая! – и уж лук боевой натянул, чтобы птицу лютую стрелить.

Но тут поднялась из моря смертная волна выше лесу стоячего, какой даже кормщик бывалый в жизни своей не видывал, а только слыхал про нее от стариков. Сразу смекнул: спасенья от смертной волны никому не будет. Осталось только молитвы читать, да еще неведомо, помогут ли те молитвы! И в этот миг сын кормщика, отрок Ждан, немой от рождения, вдруг прыгнул за борт в ледяную воду, а она в Белом море всегда ледяная… Тотчас утихла буря, улеглись волны. Но сколько ни вглядывались люди, ни Ждана в воде, ни Стратим-птицы в небесах так и не заметили.

Прошли годы. И вот нежданно-негаданно объявился в родной Кеми безвестно сгинувший Ждан, но уже не отрок немотствующий, а парень на загляденье: статный, кудрявый, звонкоголосый. Мать его сразу признала по родинке на щеке и по шраму на левой руке. Стали спрашивать родственники и знакомые, из каких краев явился, где запропастился на столько лет. На все вопросы только улыбался Ждан загадочно да в небеса перстом указывал. Порешили люди, что он малость умом тронулся, и в конце концов отстали с расспросами. Стал Ждан в праздники да свадьбы по деревням хаживать, на гуслях звонкоголосых наигрывать, сказки да былины сказывать. И про Алатырь-камень, и про Ирий-сад, и про водяных-домовых, и про птицедев прекрасных, кои зовутся Алконост, Гамаюн да Сирин. Только про Стратим-птицу ничего не сказал и не спел, сколько его ни упрашивали!

С тех пор и повелись на Беломорье сказители, былинщики и песнопевцы под гусельные звоны. Но всякий такой краснослов ходил на выучку к Ждану, потому что был он лучшим из лучших. И вот что еще чудно было: так и не подыскал себе Ждан невесту. Многие девицы по нему вздыхали, кое-кто из вдовушек нарожали от него детишек, таких же кудрявых да синеглазых, но до скончания дней так и остался он холостяком.

А за два года до упокоения своего нанял Ждан целую артель каменотесов, и принялись они на Трехгорбом острове камень преогромный обтесывать, пока не явилась взору птица диковинная с головой девичьей. Там, у подножия каменной птицы, и схоронили Ждана по его последней воле, но слишком много лет прошло с тех пор, от могилы небось и следа не осталось. Унес Ждан с собой загадку Стратим, пощадившей его юность и красоту. А птица та каменная, сотворенная по воле сказителя Ждана, в народе зовется Крылат-камень.

Алексей Ремизов. «Крылат-Камень»

Клим не зря называл свой видавший виды спорткар «зверюгой»: тот ревел, пыхтел, но три четверти пути одолел махом, не считая коротких остановок на заправках. Затем всё же сделали привал.

Съехав с шоссе на узкую дорогу, петляющую среди полей и лугов, ребята оставили машину на обочине, в тени раскидистого вяза, а сами разлеглись в высокой траве. День клонился к вечеру, но жара ещё не спала. Ветерок, колыхавший верхушки трав, у земли был едва ощутим. В густой листве дерева перекликались невидимые пичуги, вдалеке тарахтел трактор: трудолюбивый фермер уже начал сенокос. В воздухе стоял восхитительно сладкий запах лета. Все трое молчали, растянувшись на пружинистом пахучем ковре. Они даже не видели друг друга, разделённые живыми перегородками всевозможных оттенков зелени. Какое-то время так и лежали: вроде бы рядом, но каждый сам по себе, наедине со своими мыслями.

– Эй, вы там не спите? – первым подал голос Вик.

– Нет, – дуэтом отозвались остальные.

– О чём думу думаете, добры молодцы? Если не секрет, конечно. Просто интересно сравнить…

– Да какой там секрет! – с готовностью отозвался Тобиас. – Я думал о жене. Представляете, не успел я толком пересказать ей наш ночной разговор, а она уже спросила, когда выезжаем! Иногда мне кажется, что Ева верит в меня даже больше, чем я сам…

– Я же говорю, она стала очень похожа на нашу маму.

– Моя мать тоже старается бороться со страхами, просто ей это труднее даётся, – из травы донёсся голос Клима, – в силу определённого горького опыта…

– Мы все это прекрасно понимаем, – заверил его Тоб. – Как и то, что Аглая одним своим присутствием преобразила наш старый дом. Раньше я видел отца таким счастливым только на сцене… А ты сам, Вик, о чём думал?

– О малышке Эль, – признался тот. – Хотя она уже, наверное, не малышка – ей уже семнадцать… Исполнилось бы. Ведь там время течёт по-другому.

– Пока неизвестно, что там вообще произошло, быть может, и ход времени изменился, – возразил Тобиас. – Моей сестре тоже только семнадцать, а выглядит как ровесница Евы: хоть сегодня замуж выдавай, как говорит мама…

– Я даже представить не могу Эль взрослой! Для меня она – всё ещё моя маленькая сестрёнка… – Виктор немного помолчал, прежде чем продолжить: – Знаете, я ведь понимаю, что хотела сказать Аглая, ну, сегодня утром: мол, Элинор сделала свой выбор… Однако есть ещё кое-что, о чём я вам не говорил: в тот момент, когда Эль уходила, я поклялся, что верну её. А она ответила, что будет ждать!

– Раз Элинор так сказала – значит, точно ждёт, – твёрдо сказал Тобиас.

– Ты думаешь?

– Уверен. Я провёл с ней всего три дня, но кое-что успел понять: она отвечает за каждый свой шаг, за каждое слово – буквально каждое! – Тобиас резко сел, и его макушка показалась над травой: в тёмных кудрях торчало несколько былинок – женившись, он сразу перестал стричься под ноль. – В восточных учениях есть такое правило: каждое движение человека должно быть осознанным. Правда, это мало у кого получается… А твоя Элинор именно такая.

– Спасибо, брат.

Вик никогда не говорил о своих переживаниях, хотя в действительности отчаянно нуждался в поддержке. Слова, сказанные Тобом об Элинор, для него много значили. Правда, со стороны могло показаться странным, что никто из близких не допускает вероятности трагического исхода – они просто чувствовали, что Эль жива. Где она, что с ней – об этом никто понятия не имел, даже Эмилия, у которой всегда была сильная чувственная связь с дочерью, пусть та и не являлась её родным ребёнком. Они жили надеждой, стараясь не думать о худшем…