И море, и Гомер – все движется впотьмах.И частный «ах» внедрен блуждать в земное слово.Но человек тут – спринтер черепах.Что, олово ушное не готово?Не слышать, не любить, не бегать на чаи.А если бегать – зорко бегать мимо,Ведь все равно всегда чаи ничьи,И нам нужна не цель, а пантомима.Я нежен и раним. Мне имя – саранча.Бахча моя болит. Я с детства полосатен.Я думаю, что сплю. Воркую сгоряча.И дедовское жру дерьмо родных мерзлятин.И море, и Гомер – все движется на месте.И вести страшные читает нам Эдип,Застуканный в инцесте, – эка влип!Вот эвкалипт… Но прелести поместийРодных и приданных – праща пропащей мести,Мелькнувший, но недвигавшийся клип.
2
И море, и Гомер – все движется вполсло…На, подержи ничейное весло,Обманчиво заглатыванье слова.Я Родину любил – вот здесь оно росло.Но рослым стал в отплевыванье плова. Не досчитай меня до двух или до трех. Тут всякий стал особый пустобрех, И я храбрец посильного унынья. Всем в уши языка пророс чертополох, Так что же, я не ян или, скажи, не инь я? Но сплю, пока могу, и бреюсь натощак, Пока гощу в себе – всех ближних угощак. Про что и говорить, раз время гостевое, В пыли Отечества всем гостевать ништяк! Все – милые, за то что кости воя. За то, что все воркуют в пелене, За то, что руку выпростать вовне Во сне родных беспамятных пеленок. Вот так и умирают на войне, А что, не прав зареванный ребенок?
3
Блокада и во мне, хоть я приду потом. Мы говорим вовне опомнившимся ртом. В тридцатых – я был выкормыш Бейтара, Но викинги меня изъяли за бортом И вытряхнули в мир. Колышется здесь тара? Мне все равно. У всех свой моцион. Вовне я говорю еще вперед лицом, С евстахиевой сплю пока недальнозорко, Нарочно окольцованный кольцом, А-а, тарахти, Гомерова моторка… Все движется не так, пересекая синь. От скиний дымчатых простор морской раскинь И гул любимых вынь пока из уха. Явь мерят лишь фасетками разинь, Я так и знал, что местность – показуха. Я так и знал, что, вперясь, патриот О горизонт плачевно глаз натрет, От жалости к прощанию он сер весь, Но Родина – лишь трат его приплод И языка медлительный спецсервис. Что остается? Моря синий лоск? Все наши знанья – к нашим «крибле-краблям»? Лишь заклинаньем пользуется мозг? Как солнечно! В беспамятство пора, блин? И на горе безлюдия оставлен Прозрачный только мнения киоск.
«Нет, я не разнашивал строем российские жаркие боты…»
Нет, я не разнашивал строем российские жаркие боты,Тот чоботный дробот в разлете шинельных опричнин,Но малый мой щебет врастал в трудовые заботы,Как раз вот туда, где блевота из общей становится личной.И я в пирожковой на Невском склонялся, двугривясь,Ах, в лирики вылез – шалом, дорогая Эрато!Так что же теперь, будто я вдруг не русский внутри весь,Ты плачешь в обиде: «От Нила…» – и я подтвержу: «До Евфрата…»И я подтвержу, что не знаем доподлинно родин.Не место рожденья, где нянчил и сверстывал опыт,Который от жалости к собственной жизни городим,Тогда как бесспорным окажется сказочный пропад.Близенько от Нила, рукою подать до Евфрата.Рябит от пустыни – так версты вовек полосаты!Рябит от обиды, от грубой какой-то растраты,Где координаты свои нахлобучивал на полюса ты.
В ноябре над морем
Пока все тучи – платяные,Нет грозовых и на испуг, —А птицы – руку протяни им —Спешат… На юг? Да вот он, юг!В недоуменье так и виснутНад морем, далям предстоя,Но влит во все тяжелый висмут.(Когда бы висмут щупал я!)Когда б я глазом наповал билВ ту даль… О нет! Ворчи врачу…Что, тяжким все размалевал бы?Погодь, лишь вапницу схвачу.А вместе с птицей в небе крен дей,Покинув пляж с одной из стай,Сей брег, обветренный, как крендель,Где стой и морю пустолай —Всем сердцем, губы опростая,Как бы незнаньем свят-посвят…И вроде улетела стая,А птицы всё еще висят.
«В плане наших происшествий…»
В плане наших происшествий,Путешествий куд-кудаКвохчет зной, как сумасшедший,Моря вязкая вода.В жизни бражничают дважды:Первый раз – летя на свет,Во второй – в разгаре жажды,Вот когда надежды нет.Ноги курицами скачут,Губы по небу плывут.В первый – путь когда лишь начат,Во второй – исчез маршрут.Нету карт и расписаний,И свобода хорошаТем, что мука причитанийНам не стоит ни гроша.
Грачи на подлете
Уже сугробов стоптаны излишки,И бездорожье солнцем залито,И без пальто на снег сошли домишки,Лишь кошки ходят в сношенных пальто.Все пахнет безнадзорностью и вздором.Не начинай давнишний пересказ,Дыши сельскохозяйственным «диором»,Уж вряд ли приготовленным для нас.А что для нас? Да речки завитуха,Где в цыпках лед, но правд не оголяй,Простор свистит на оба жестких уха —Негромкий заскорузлый разгуляй.И преют огороды, ноздреваты,Еще снегам не выплатив долги,Но у сарая вылезли лопаты,И на крыльце вприсядку – сапоги.Всем правит вздор – да кто кому редакторПод райскою бескормицей небес,Где тащится, пофыркивая, трактор,Соскучившись, к сельмагу под навес?Где всё ликбез и все в чернильных двойках —Корова, телевизор и жена,И в самый раз подумать о попойках —Вот печь к сельмагу и снаряжена.
«Осень. Пасмурно. Уныло…»
Осень. Пасмурно. Уныло. От надуманных обид Солнце выглядит сквозь мыло, Хлипко дерево сопит. Жить бы въедливей да гневней, Грызть бы смысла коновязь, Над зареванной деревней На закат стремится грязь. Небольшими кулаками Волк средь кур свое крадет, Там и лось под облаками Невнимательно идет. Всюду лень и невниманье, Всюду навык – как уж есть, Даже в доме сырь туманья, И без кашля скучно есть. В мире – всё противотоки, Хнычет дачами «Стейнвейн», А у станции Потеки, Может быть, и Териоки, В тишине привычной склоки, Злобно фыркая сквозь щеки, Мужики грызут портвейн.
Колыбельная
Ну а город – не брезгливей, Он в отдергиванье лап Лижет каменный свой ливер, Весь очкастого завлаб. Даже если дождь иль что-то — А вот что – не доскажу, — Совокупность льда и пота, Заоконных ламп «жужжу». Даже если жаться к маме, Все равно, как идиот, Небольшими кулаками Волк по городу идет. Даже в крейсере «Аврора» Циркулирует лишь тьма, Под бочком у юниора Есть простынок кутерьма. Ибо точно невозможно Пронести взаправду плоть, Всем ведь жизнь неосторожно Вдруг повыдумал Господь. И, серьезно, православье — Только случай на плаву, Жизнь звериную и травью Скоротавших во хлеву.
«У Лариных рыдали обо мне…»
У Лариных рыдали обо мне. —О чем они там только не рыдали!А я ходил, невидимый вовне,Взирая наплевательски в те дали.Шла электричка – не было меня.И лес ронял багряные треухи.Что Родина – дождя ли болтовня?Прорехи снов – рождений повитухи?Как долго спим! Какой перерасчетРешает наши скорые излишки?В снегу козявка снова прорастет,Дурея от беспамятной одышки.Ах, зрительское кресло отодвинь!Пусть гриб растет, что мною не облапан,А маркирует жизни благостыньНаш личный вздор – и быть ему сатрапом!Народный трепет – даденный конвой.И племенной скупает нас не вой ли,Чья справедливость будет родовой?Священные нам донорствуют войны.И без меня уходит в школу дочьИ пеленает вымышленный завтрак.О невозможность когти раскурочь,Затеянное не пересказав так.Рычи же, гривой гордости шурша.Дух Родины горбатится в подспуде ль?Как личная свобода хороша!Но знают все, что лев отчасти пудель.Моя печаль не тем грешна, что хворь.Я, может, парень безызвестных правил,Но, выбор, ты еще похорохорьТу гриву, что брезгливо озаглавил.И я, околоплод известных вод,Пускай и финских с примесью уфимских,Земным обидам скармливаю рот,Теснюсь в плечах – и душно в побратимских.
«Да и спорить о чем, если ты все равно подконвойный…»
Да и спорить о чем, если ты все равно подконвойныйВо языцех своих, чья обида кочует с тобой,И тебя завербует в свои справедливые войны,И к тебе обернется своей призывною бедой?Ах, достаточно был ты к теплу соплеменников стоек,Иль не сам подкупным спекулировал этим тепломВ дорогой тесноте всенародных пугающих строек?Или в голоде брезговал пищей за честным столом?На тебя наплевать. Лишь отсутствие видится сразу,Лишь нехватка зияет, как вмятина в общий поддых.Да, я взят под микитки, не скрою, что крепко повязан,Будто общие враки, выходит, правдивей своих.Будто общая дурь оправдательней личного бреда.Будто совесть живет исключительно лишь на виду.Оглянись на войну – как зияет над нею победа,А народная гордость слагает с пропавших беду.И в продленное небо клюет механизм кулачковый,Поднимая знамена, тряся оружейную спесь,Коллективная честь растянула размер мальчуковый,Как нырнешь в ту одежду, так там и заблудишься весь.