Чтение онлайн

— Понимаете: магнитное направление… Курс корабля. Его дорога.

— Вест-тень-зюйд? — смеялась Елена. — Я и не знала, что в жизни так много хороших дорог.

К вечеру воздух стал прозрачнее, чище. Яснее открылся берег, степные дали, высокое небо над ними. За отмелями резко обозначился горизонт, от которого равнодушно и бесшумно катились волны — катились мимо, старательно огибая косу, точно оберегая уединенность Елены и Кольки… Море постепенно сгущалось, темнело. Оно жестко отражало предзакатное солнце, не пропуская теперь его лучи в свою глубину. Там, в глубинах, уже наступала ночь.

Изредка возникали косые паруса, наполненные вечерним ветром. Они торопились к берегу, туда, где под глинистыми кручами дремали сонные, пропахшие водорослями рыбацкие гавани. В этих гаванях во время штормов отстаивались отраженные звезды.

Кольке хотелось продлить этот день бесконечно, С каждой минутой он открывал в Елене все новые черточки, которые делали женщину еще роднее, дороже.

— Что ты глядишь так? — не вытерпела она однажды.

— Глаза у вас блестящие, — смутился Колька.

— Это я долго смотрела на море, — призналась Елена в шутку. — И немножко моря, наверное, осталось в них навсегда.

Возвращались в сумерках. Сидели рядом, вместе гребли: каждый одним веслом. Шлюпка виляла, рыскала, и они часто останавливались, смеясь, разворачивали ее. Первые звезды изумленно таращили блеклые, подслеповатые глаза. На фарватере хитровато-понимающе перемигивались буи, и Колька, не сдержавшись, погрозил им кулаком.

Прошел вблизи пароход. Его огни проплыли, как неведомая планета, затерянная во Вселенной. Они растворились в сумеречном тумане, оставив по себе минутную тоску.

— Куда он? — с грустью спросила Елена.

— Не знаю, — тихо ответил Колька. — В ночь.

Конечно, он мог бы рассказать женщине обо всем, что происходит на пароходе. О молчаливых кочегарах, косящихся на дрожащие манометры; о вахтенном штурмане, бродящем по узкому мостику; о пассажирах, наполнивших тесные каюты своими береговыми заботами. Но он понимал чувства женщины и потому промолчал. Он сам переживал щемящую боль всякий раз, когда встречал огни кораблей. В них воплощались неразгаданные и потому несбыточные желания, непознанное счастье дорог, по которым он мог бы пройти и которые снова не коснулись его жизни. В этих огнях было что-то влекущее и загадочное, как в падающих звездах. Они появлялись неведомо откуда и исчезали — неведомо куда.

— Вест-тень-зюйд, — повторила Елена. — А может, он побрел по нашей дороге? — И неожиданно предложил: — Давай и мы пройдем по ней. Хоть немного!

Взглянув на небо, Колька прикинул по звездам стороны света. Развернул шлюпку, и они вместе начали грести в темень, туда, где скрылся недавно пароход.

Ночь все плотнее оседала над морем. Скрытое сумраком, оно казалось теперь отяжелевшим, затаившимся. Случайные шорохи и всплески лишь усиливали пугливую настороженность тишины. Волны бесшумно проскальзывали мимо, крадучись к берегам. Они недобро шипели, нарвавшись на весла, и проносились под шлюпкой, царапаясь в днище. Берег выдвинул навстречу волнам холодные отсветы огней. Они поблескивали на воде, как штыки.

Чуть поодаль, повернувшись к отмелям спиной, бросал в темноту пригоршни света Стожарский маяк. В его лучах метались запоздавшие птицы.

Елена боязливо поежилась, и Колька, чтобы ободрить женщину, сказал:

— Это наша дорога. Вест-тень-зюйд.

На этой дороге было пустынно.

Говорили шепотом, невольно прислушиваясь к тишине. Пытались продолжить мысленно румб через всю планету, припомнить, какие моря и страны лежат на пути. Но даже Колькиного воображения хватало лишь до Бискайского залива. Дальше все расплывалось в синеве Атлантики. Они только знали, что где-то на этом румбе сейчас день, сверкает океан и гудят ветры в мачтах кораблей. Елена всматривалась в темноту, словно надеялась различить все, о чем рассказывал Колька. Но там, впереди, лишь дрожали звезды да текли призрачные тени волн.

— На этой дороге люди всегда должны быть счастливы, — сказала Елена. — Странно, но я впервые за много дней вспомнила о том, что я — актриса. И если когда-нибудь мне не хватит сердца согреть зрительный зал, я воскрешу в памяти эту ночь. Я выйду на сцену и скажу: «Люди, познавшие горечь страданий! Забывшие о любви и разучившиеся смеяться! Не отчаивайтесь: для каждого из вас есть дорога надежд и свершений. Распахивайте двери. выходите навстречу друг другу! Только дорога одиночества не приводит никуда. Беритесь за руки, теснее прижимайтесь плечами! Шагайте в просторы, к самым величественным горизонтам! Не бойтесь величия — это ваша дорога! Не бойтесь ветра — это ваша песня! Не бойтесь бури — это ваше счастье, друзья!» — Она взглянула на Кольку, рассмеялась. — Как ты думаешь, они поймут меня? Отзовутся?

— Да, — ответил зачарованно Колька.

— А может, уже откликнулся кто-нибудь? — Елена внезапно поднялась и, сложив ладони у рта, закричала: — Эй там, на вест-тень-зюйде! Счастливого пути!

Ее крик затерялся в молчании моря.

— Вы — великая артистка! произнес Колька.

— Нет, — доверчиво-печально призналась Елена. — Просто мне хорошо сегодня. А радость всегда прибавляет немного таланта.

Расстались они у причала. Дома Колька сложил в сарайчике весла, не заходя в хату, присел под развесистым клевом. Ему хотелось побыть одному. Пытался припомнить — шаг за шагом — все, что произошло сегодня. Но перед глазами возникало лишь горячее лицо Елены — в ту минуту, когда он целовал его. Как они встретятся завтра? Повторится ли их близость? Этого Колька не знал. Он вдруг с горечью понял, что Елена так и не раскрыла до конца своего сердца. Она сильнее его, сдержанней, рассудительней. Значит, в их дружбе нет равенства. Елена в ней — главенствующая, первая. Все в ее воле. Она будет устанавливать грани этой дружбы и решать ее судьбу. Он, Колька, любит, но нужна ли его любовь этой чудесной женщине? «Еленка, морячка моя… Хоть сейчас, после этого дня, ты думаешь обо мне?»

Нет, Елена не думала о Кольке — думала о себе. Она не зажгла огня, молчаливо сидела в темноте. Не оторвалась от дум даже тогда, когда в комнату вошел Городенко. И только почувствовав на плече его отцовскую ласковую руку, прижалась к ней щекой, задумчиво спросила:

— Комиссар, ты можешь объяснить, что такое счастье?

Рейс в Херсон подвернулся, по Колькиному убеждению, весьма некстати. Меньше всего ему сейчас хотелось покидать Стожарск.

Загруженная бочками сельди, «Черноморка» низко сидела в воде. Она зарывалась в нее по самые якоря, торчащие из клюзов. Качало. С правого борта часто захлестывало палубу: где-то у берегов Кавказа бродили залетные штормы, и с юга — их отголосками — накатывалась упругая мертвая зыбь.

— Не люблю эти плешивые волны, — угрюмо сплюнул шкипер. Он с опаской поглядывал на небо.

Прячась от брызг, Колька присел у крохотной судовой надстройки. То и дело оборачивался назад, к Стожарску. Берег туманился в утренней дымке. Краснели под солнцем глинистые обрывы, за которыми серебрилась невысохшими росами степь.

«Два дня я не увижу ее… Два дня, длинных и скучных, словно кильватерный след за кормой». В последнее время ему ни разу не удалось побыть с Еленой наедине: рядом всегда оказывался Иволгин. Капитан и Елена говорили о книгах, которых Колька не читал, спорили о памятниках, которых он не видел. На пляже, лежа возле них, он хмуро чертил на песке бессмысленные крестики и нолики.

Елена словно забыла о косе, о Колькином признании, о том, как блуждали они на шлюпке в ночном море. Вчера, улучив минуту, он снова пригласил ее на отмели. Женщина промолчала, и он начал уверять, что ни единым словом не напомнит о том, что было.