Чтение онлайн

Мне хочется оставить свой след на всех этих букинистических сокровищах, которые большую часть своей подчас многовековой жизни провели по чердакам в разных концах света, о чем нередко свидетельствует неприятный мне запах плесени или совсем уж огорчившее меня какое-то незнакомое книжное насекомое, съевшее мой столетний двадцатитомник в духе «По странам и континентам» на английском языке. Мы пока выложили его на скамеечку у входной двери – пускай охолонет, хотя я подумываю насекомое вытравить химией, а подъеденные книги подарить местной библиотеке, если, конечно, их согласятся взять. Ведь народы стран и континентов прилично изменились за последние сто лет…

Когда мне попадаются книги с экслибрисами, наклеенными на них чьими-то давно отжившими пальцами сто и даже более ста лет назад, я думаю: вот ведь как оно, не осталось от человека даже и воспоминания – кто он был, зачем купил эту книгу, о чем думал… А вот экслибрис остался. И еще пометки на полях, оставленные чернильным пером… Я вижу, что именно тот, незнакомый мне, читатель отметил, и словно бы веду с ним разговор. По сути, для меня он более живой в этой книге, чем сам автор, ее написавший.

И вот что я для себя тогда решил. Я тоже хочу послать весточку за пределы, отведенные мне бренностью моего существования. Я тоже стал делать пометки на страницах… Но не всегда это удается. Иногда книги не плохи и не хороши, да и не сообщают ничего такого, что хотелось бы отметить. Да и строгое воспитание как-то довлеет надо мной, и даже карандашом черкать в книгах мне кажется неприличным, особенно в старинных книгах. Я купил, например, многотомник Руссо по-французски, изданный еще до Французской революции. Ну-ка, поднимется ли у вас рука почеркать на таких книжках? А вот еще есть у меня книга о законах и нравах Прованса, она вообще 1650-х годов, издана до знаменитого Лондонского пожара… Так я ее сам боюсь. Она как из могилы вынутая – страшно в руки взять. И надо сказать, достались мне все эти сокровища вовсе недорого. Нынче e-bay, такая универсальная интернетная толкучка, предоставляет нескончаемые возможности купить редкие книги из любого более или менее цивилизованного уголка света по совсем недорогой цене, а если повезет на аукционе, то и вовсе за бесценок.

Вместо экслибриса у меня была своя печать, которой я когда-то пропечатывал книги из своей библиотеки, но потом бросил, потому что ведь опять же, брякнуть чернильную печать на какой-нибудь томик семнадцатого века рука у меня не поднимается. Что же я, вовсе уж варвар?

Эти книги настолько стары, что кажутся мне живыми. Как-то я имел неосторожность поставить десять огромных томов с опубликованной перепиской Вольтера к себе в спальню, в книжный шкаф, стоящий прямо напротив кровати, и потом никак не мог заснуть. Мне казалось, что эти книги, пережившие пожар, судя по запаху гари, несущемуся от страниц, смотрят на меня с полки и переговариваются между собой шепотом по-французски: «Quel idiot est notre nouveau propriétaire?» [13]

Они могут торжествовать и смотреть на меня свысока вполне обоснованно. Такие книги переживут еще многих хозяев; если уж они сохранились до наших дней, повидав по меньшей мере четыре разных века, теперь вряд ли кому-нибудь придет мысль бросить их в печь, и они неминуемо отправятся в свое нескончаемое путешествие то по чердакам, а то по роскошным кабинетам, а потом снова по чердакам, а затем опять по роскошным частным собраниям, пока не доберутся до двадцать второго, а может, и до двадцать третьего века. И так до тех пор, пока не рассыплются в прах или не будут проданы по отдельным страничкам, как нынче продают старинные манускрипты. И тогда их отдельные листы будут доживать, заключенные в рамки, в двадцать четвертом и двадцать пятом веках… Вот это судьба…

«Это же настоящие путешественники во времени!» – подумал я и заказал у Иры Голуб – художницы, иллюстрирующей все мои книги, попутчика им вдогонку, – свой экслибрис. Художница, разумеется, поинтересовалось, что я хотел бы изобразить на этом посланнике в будущее, и я, растерявшись, сначала сказал, что что-нибудь рыцарское, потом попросил нарисовать песочные часы и надписать цитату из Сенеки по-латыни «Береги каждый час; будешь откладывать, жизнь и пройдет».

Ира прислала мне несколько вариантов эскизов, последний из которых оказался для меня совершенно неожиданным.

Ну вот, судите сами. Как говорится, картинка стуит тысячи слов, что у нас с ней вышло…

Сначала я подумал, что оклеить раритеты такими мультяшными картинками – это просто хулиганство какое-то, и спросил у своих детей, что они думают, раз уж они являются естественными наследниками моей библиотеки, а тем самым тоже в какой-то мере мои посланники в будущее, и именно им и предстоит снести все это старье на чердак, чтобы уже внуки снова все это выставили на продажу. Дети проголосовали единогласно за экслибрис с плюшевым мишкой и зайкой – Маськиным. Я удивился и спросил, почему. Они ответили:

– Потому что это твои книги, и мы хотим, чтобы на них остался след чего-то того, что напоминало бы о тебе и о Маськине.

– Очень трогательно! – поблагодарил я.

Я поддался этому доводу и выбрал этот последний эскиз. Мы напечатали три тысячи наклеек на серебряной фольге, отчего экслибрис принял вид золотинки от шоколадной конфеты «Три медведя» с нарисованной на ней шариковой ручкой картинкой. В общем, вышло красиво, наивно и очень светло!

А вот на Руссо у меня пока не хватило духа наклеить этот экслибрис. Так что очень может быть, он продолжит свое путешествие во времени без какого-либо следа моего присутствия на этой планете. А знаете что? Я вот сейчас соберусь с духом, пойду и наклею на него моих Маськиных. И еще покажу Руссо язык – пусть себе не думает, тоже мне, раритет! Ведь это же мои книги? Или, по крайней мере, пока…

Нормальный человек – это тот, кто думает прежде всего о своей безопасности и о безопасности ближних, к которым он, в общем, причисляет все человечество. Нормальный человек ищет любви, дружбы, успеха в делах, жаждет искусства, творчества, усерден в науках и в конце концов принимается за поиск своего высшего предназначения, поддерживая в этом других. Для такого человека нет рас, национальностей, народностей, видов, подвидов, ваших и наших, своих и чужих. Он понимает, что если пока еще и не все люди братья, то ничто, кроме них самих, не мешает им таковыми стать. Но дело в том, что миром не правят нормальные люди.

Предъявите нормальному человеку риторику сионистов и антисемитов. Он ничего в ней не поймет. Какой избранный народ? Зачем в третьем тысячелетии создавать государство по типу жреческого царства, с древней, а потому неизбежно дикой религией во главе? С другой стороны, зачем, пользуясь древнеиндусской свастикой, сжигать в печах последователей древнееврейского учения? Все давно позабыли, что религия нужна человеку, чтобы ему жилось и умиралось легче, а не для того, чтобы ему не давать жить, запрещать жениться, мешать растить детей, или, тем более, насильственно его умерщвлять, принося в жертву якобы высшим идеям, или отказывать ему в похоронах, пытаясь хотя бы напоследок досадить если не усопшему, так хотя бы его непородистым родственникам…

Если бы Гитлер воскрес и захотел бы довести уничтожение евреев до конца, какой бы он построил план действий, ознакомившись с современной обстановкой? Конечно же, их нужно всех собрать в одном месте и долбануть атомной бомбой, желательно их же собственной.

А как мы называем тех, кто призывает, чтобы все евреи собрались в Израиле, да еще и поддерживает их в том, чтобы у них была своя атомная бомба? Мы называем их сионистами. Выходит, что Гитлер – сионист. Обратите внимание, я не сказал, что сионисты – фашисты. Это чушь собачья. Я только сказал, что и те и другие говорят на одном языке – языке расы… Фашисты вполне могли бы поддержать сионистов в том, чтобы сконцентрировать всех евреев в одном месте, ведь они были такими горячими сторонниками всякого рода концентрации…