Чтение онлайн

Возвращаясь под утро, они прошли пустым двором мимо встревоженного мальчишки у края насыпи, который бросал комья земли в окно третьего этажа.

– Что это он?
– спросила Машенька.

– Сахан это, Маруси-дворничихи сын, - объяснила Глаша, с сожалением прерывая поток проклятий беглому венерологу.

– И чего стучит?
– Машенька вздохнула.
– Поди уехали все.

– Он парень дошлый, знает, что делает, - ответила Глаша.

# # #

Покосившись вслед женщинам с обвисшими на спинах рюкзаками, Сахан с возрастающей тревогой всмотрелся в безответное окно и швырнул ком мерзлой земли. Удар пришелся в крашеный переплет и отозвался стеклянной дрожью. Сахан переждал, оглядел угрожающе замкнутый пустой двор - ухающий на ветру брезент и бестелесный трепет саженцев по краям насыпи, - пошатнулся и спрыгнул с каменного парапета. Сама жизнь, казалось, уходила из-под ног, ускользала с пугающей безответностью, и Сахан заторопился. Он обошел двор, заглядывая в затемненные окна, потом исчез в дворницкой и появился снова, прилаживая к груди большой барабан, тускло отливающий хромированными стяжками. Подойдя к центру насыпи и утвердившись над перепадом, Сахан ударил сбор. Подгоняемый нетерпением, он остервенело работал палками, делая сбивки и теряя темп, но скоро овладел собой, с холодной твердостью означивал ритмы, и удары барабанных палочек разлетались по двору мерзлыми комьями звуков. Одновременно отозвались подъездные двери, и с противоположных сторон устремились к насыпи двое ребят. Первым вспрыгнул высокий парень в бурках и овчинной разлетайке. Коротко разбежавшись, он одним махом одолел перепад и оказался рядом с Саханом. "Лерка", - отметил про себя Сахан, но и виду не подал, что добивался его целое утро, едва окно не высадил. Пригладив разметавшиеся в прыжке светлые локоны, Лерка с некоторым подозрением прислушался к грубо акцентированным ритмам, а потом отошел к карусельному кругу, где уже сидел Алеша Исаев, дуя на руку, вылезающую из потертого обшлага кожанки.

– Чего стучит?
– спросил Алеша.
– Разбудил только. Вчера машину задержали, так полночи у рва промерзли. Дела не делали, а от мороза бегали. Устаешь от этого холода. Да еще тавот кончился, огня не разжечь.

Унимая саднящую боль, Алеша опустил ладонь на мерзлую спину картонной лошадки в полинявших розовых яблоках и держал ее так, пока боль не ушла, а тогда переложил руку ближе к шее. Лерка опустился на ослика и незаметно отвел руку за спину.

– Все копаешь, все в яме сидишь, Леха, - сказал Сахан, складывая палочки в чехол и стягивая через голову барабанный ремень.
– А что вокруг делается, не видишь.

– Вижу, - ответил Алеша.
– Оборонные рубежи строят - вот что делается.

– А что нас трое со всего дома собралось - видишь?

– Четверо, - пробасил смуглый парень в надвинутой задом кепке и распахнутом бушлате, перешагивая ослика и зевая во весь белозубый рот.
– Эх, снежок, - добавил он, сладко потягиваясь.
– Хорошо вот так - раздемшись, и чтоб снег, а?

– Хорошо, - с привычной услужливостью поддакнул Сахан и зябко поежился. А несет от тебя, Кащей.

– Несет. Вчера Митяя проводили. Семеро теперь Кащеевых воюют. Не пустят они немца. Век воли не видать - не пустят.

– Так ты что же, один остался?
– настороженно спросил Сахан.

– Мать дома. А мужик-то один.

– Так-так-так, - пробормотал Сахан и коротко стукнул в барабан, словно точку поставил.
– Так.

– Это все, что ли?
– спросил Кащей, обводя взглядом ребят.
– А Сопелки где?

– Эвакуировали вчера Сопелок. Облаву целую устроили. Они же герои, эти Сопелки, - круговую оборону заняли: "Но пасаран!" - и ни с места. Ну, а их за хибо да на солнышко, - в кузов попхали и увезли, - объяснил Сахан.

– А Марьян?

– К тетке Марьян уехал, в Горький.

– Жаль, Марьяна нет, надежный мужик, - сказал Кащей.

– Из нашего класса многие уехали. Не знаю, кто и остался - два дня уже занятий не было. Не слышал, Сахан?
– спросил Лерка.

– А!
– Сахан отмахнулся.
– Я уже месяц туда не хожу, не до жиру... Да, порастрясли нас - и бомба песочная не спасла. А ты, Леха, все "ура" кричал, словно война кончилась.

– Кричал, - подтвердил Алеша, стискивая лошадиную шею.
– И буду кричать. Хоть сейчас. Ура немецким антифашистам! Они, что могли, сделали. И не пропало. Вот мы-то живы. И не мы одни.

– Да, фартовые, видно, люди бомбу эту сработали, - сказал Кащей.
– Я так кумекаю, рисковое это дело - два ведра песка заместо пороха сыпануть. Фартовые души, в натуре.

– Не знаю, не видел. Может, и брак - нам не доложат, - ответил Сахан и забегал пальцами по барабану.

– Побольше бы таких людей, - сказал Лерка.
– Тогда бы у этих фашистов бомбы не взрывались, самолеты не летали, ружья отказывали. Вот и войны бы не было. Правда?

– Правда, - ответил Сахан, продолжая стучать.
– Еще только руки с ногами им пооборвать да зубы выбить - тогда-то уж точно мир наступит.

"Три-та-туш-ки, три-та-та", - уловил Лерка в постукивании Сахана и густо покраснел.

– Ну и ладно. А все же они... Все же мы...

– Здесь останемся, - окончил за Лерку Алеша.
– Фронт здесь, и мы здесь. Чтоб не выбросили нас, как щенков. Училище наше эвакуируют - так я сбегу. Сбегу - и на завод. А заводов не останется - кирпичей натаскаю на крышу и буду немцев ждать. Вот.

– И я с тобой, - зачастил Лерка.
– Я знаю, где у отца пистолет лежит. Знаю. Я ключ подберу. Пять пуль немцам, а шестую - себе. Чтоб живым не даться.

Кащей рассматривал Лерку со смутным интересом - не к намерениям его фрайерским, а к чему-то другому, чего, казалось, и сам Лерка в себе не знал, а потом перевел взгляд на Алешу и угрюмо ответил:

– Сила на силу пошла, Леха, тут хоть и кирпич - в дело.

– Три-та-та, - произнес Сахан, неожиданно вспомнив слова к выбиваемому такту.
– Вышла кошка за кота. За кота-котовича, за Иван Петровича...

– Будет, - прервал Кащей, резко пнув барабан носком сапога.

Казалось, гулкий шар в звенящей оболочке вырвался из барабана, лопнул и оглушил сжавшийся двор. Сыпучие струи снега ползли по мерзлому грунту, и тополя у края насыпи по-детски отбивались от ветра. Вдалеке протяжно голосила канонада.

– Вот хорошо, - сказал Алеша, прислушавшись.
– А то вчера не стреляли, так страшно. И за керосином очереди не было.

– Сводку слышал?
– спросил Кащей.

– Слышал. Не поймешь там ничего. Вроде к Химкам прут, гады.

– Когда Химки возьмут - узнаем, - вставил Сахан.
– У нас комендант этих Химок живет, в пятом подъезде, толстый...

– Ты, Сахан, сгоняй на Бутырку, на рынок, - распорядился Кащей.
– Пошустри там у торгашей - эти оглоеды все знают.

– Сам сгоняй, - огрызнулся Сахан.

Кащей вздрогнул, но сдержался, только кулаки стиснул.

– Я слышал, на днях осадное положение объявят, - сказал Лерка.

– А сейчас разве не осадное?
– спросил Алеша.

– Осадное!
– Сахан хмыкнул.
– Вот когда все пути отсюда перекроют да комендантский час введут и нарушителей начнут на месте шлепать - тогда узнаешь, какое это осадное.

– А верняк? Про осадное - верняк?
– спросил Кащей, делая тяжелый шаг к Лерке по дощатому настилу карусельного круга.

– Правда, - твердо ответил Лерка, подняв светлые глаза, опушенные густыми женственными ресницами.
– Верняк.

– А пока беги себе, - продолжал Сахан, ни к кому не обращаясь.
– По шоссе Энтузиастов. Скатертью дорога. Или квартиры грабь - вон их сколько побросали.

– Будет свистеть, - произнес Кащей и сплюнул.
– Как стемнеет, просочусь по Волоколамке, пошукаю, что там, на фронте. А ты, Сахан, на Бутырку все же сгоняешь. Проверю.

Сахан дернулся, но смолчал, яростно пнул ногой землю. Карусель отозвалась застоявшимся железным вздохом и неожиданно сдвинулась.

– Крутится!
– удивленно воскликнул Лерка и, спрыгнув на землю, грудью налег на ослика.