Чтение онлайн

— Природный джунгарец, принял православие и разбогател будучи русским подданным…

Они вышли к домовой церкви, толстенькой, старенькой, облюбовавшей себе место около величественного дома митрополита на небольшой площади.

— Эта церковь Карнаухий колокол оберегает. Тоже сослан в Тобольск по указу Бориса Годунова…

Рубановская удивлённо приподняла брови.

— Да, да, сослан! Высечен плетьми и сослан! Кого в России не ссылают в Сибирь… В колокол набатили при удушении царевича Дмитрия.

— Интересно!

— Страшно, Елизавета Васильевна, когда предают анафеме и казнят не только людей, но и неодушевлённые предметы: ссылают колокола, арестовывают книги и…

Он готов был снова обвинить законы и законодателей. В нём поднялась накопившаяся ненависть к самодержавию. Шли дальше в направлении кафедрального собора, гордо поднявшего золотом отливающие купола над сибирским городом. Пятиярусная, отдельно построенная, соборная колокольня вышиною в 35 саженей, поднималась под самые облака. Медный голос тысячепудового колокола, отлитого на Тагильском заводе Акинфа Демидова, казалось, нисходил на грешную землю с неба Он заглушал собою голоса других колоколов — поменьше.

Оглохший от его гула звонарь, нахристосовавшись в купеческих людских, старался изо всех сил. Старушки, проходившие через площадь, торопливо крестились, старички снимали картузы и тоже осеняли себя крестным знамением. Одна такая благочестивая пара прошла совсем близко. Старческие губы прошептали краткую молитву и имя Акинфа Демидова.

А звонарь старался. Звуки благовеста, густые, сочные, певучие, витали над городом и уплывали в голубую даль. Мощный пасхальный звон колокола люди слушали в окрестных деревнях и, вздыхая, умилялись.

— Демидов умён. Обессмертил себя колоколами.

— Александр Николаевич…

Его слова обижали религиозную Елизавету Васильевну. Она подумала, что радость праздника он омрачает тяжёлыми раздумьями. Рубановской становилось до боли жалко Радищева. Она знала, в нём поднялись и бушевали неизгладимые обиды, нанесённые ему в Петербурге.

— Мы не запаздываем в гости?

— Я совсем запамятовал…

Они повернули и пошли к Богородской улице.

Красивый особняк незамысловатой архитектуры большими окнами глядел на полдень. У парадного подъезда с двумя фонарями на каменных тумбах стояла полосатая будка. Возле неё прогуливался солдат. Дом был выкрашен в светлый тон и был одним из лучших городских строений.

На небольшом балконе с затейливой чугунной решёткой, работы уральских мастеров, увитой стеблями прошлогодних цветов, красовалась двухаршинная, вырезанная из дерева, скульптура богини мудрости. Минерва благосклонным оком взирала на панораму города и его окрестности с высоты второго этажа.

Подходя к губернаторскому дому, Радищев поглядел на важно восседавшую на балконе Минерву и произнёс каламбур:

— Покровительница покровительствует покровителю града Сибирского… — и усмехнулся.

Елизавета Васильевна неодобрительно покачала головой в чепчике с модными французскими лентами, яркими, как радуга на небе.

— Он заслуживает благодарности, а не насмешки.

— Ах, дорогая сестра, мне хочется злословить.

— Не глумись, ради христова праздника.

— Гнев ниспослан богом.

— Я обижусь и вернусь домой.

Сердце Радищева смягчилось. Он обещал сдерживать свои порывы и не давать волю чувствам.

Елизавета Васильевна знала об Алябьеве со слов Александра Николаевича. Радищев положительно отзывался о тобольском губернаторе. Она ещё с утра стала готовиться к встрече с наместником города и его семьёй. И всё же приближающаяся минута знакомства заставляла её волноваться.

Ей казалось, что все, кто хоть сколько-нибудь сочувственно относился к Радищеву, были люди с большим сердцем. Они были достойны её уважения и благодарности. Впечатлительная Елизавета Васильевна часто верно узнавала людей. По каким-то, только ей понятным, внешним признакам она угадывала чистоту их отношений. Она почти не ошибалась в определении доброты и зла, великодушия и недоброжелательства, лжи и неискренности в людях и мгновенно оценивала их поведение. Такая уверенность давала ей возможность вести себя в обществе непринуждённо и просто или, наоборот, сдержанно и сухо.

И всё же сейчас, когда входила в губернаторский дом, она волновалась больше, чем в Зимнем дворце или на сцене Эрмитажа, когда ей приходилось участвовать в спектаклях. От волнения на её щеках появился румянец.

Алябьев обрадовался приходу Радищева со свояченицей, о которой много слышал. Губернатор, по-домашнему одетый в шёлковую с кружевами сорочку, заправленную в плисовые брюки, обутый в туфли, вышел встретить их. Знакомясь с Рубановской, он внимательно оглядел молодую женщину и отметил, что следы оспы не портили её миловидного лица. Стараясь дружески расположить её к себе, он восхищённо произнёс:

— Во-от вы какая! Ценю, премного ценю проявление женщиной мужественной решимости… — почтительно шаркнув ногой и молодцевато разгладив усы, улыбнулся поджатыми губами, а потом снова метнул косой взгляд на Рубановскую. Он обратил внимание на красивую посадку её головы. Золотая цепочка с миниатюрным крестиком свободно облегала полную шею женщины.

И оттого, что губернатор заговорил о её смелом шаге в жизни, Елизавета Васильевна ещё сильнее зарделась. Грудь её учащённо дышала, и крестик, будто живой, отражая свет, играл лучами. Она ответила ему смущенно и застенчиво, что не могла перечить зову сердца.

— Сердце ваше благородно. Вы ещё не осознаёте величия совершённого поступка!

Рубановская достала платок и приложила его несколько раз к разгоревшимся щекам.

— Право, я никогда не думала об этом, — искренно призналась она. Губернатор показался ей великодушным и милым человеком.

Александр Васильевич добродушно улыбнулся, снова почтительно шаркнул ногой и галантно подставил ей свою руку. Елизавета Васильевна поблагодарила его по-французски и последовала за Алябьевым в гостиную.

Радищев шёл сзади, ведя за руки Павлика с Катюшей. Настроение его уже изменилось. И всегда было так: он мог кручиниться, быть угрюмым, недовольным собой, но достаточно было пролить на его душу теплоту любви, как он менялся, становился мягким, сиял, ободрённый людской приветливостью. Похвальные слова Алябьева, сказанные Рубановской, заставили его забыть недавнее настроение. Александр Николаевич подумал, что своим резким разговором и злословием он мог обидеть Елизавету Васильевну, и ему стало неловко за себя. Он не мог, не должен был делать больно женщине, проявившей мужественную решимость ради его и детей.