Чтение онлайн

Ососков хотел подхватить, но запнулся и озадаченно свел брови.

— А! — сообразил он наконец. — Вы про Афганистан?

— Да нет, я про первую мировую!..

Оба замолчали и уставились друг на друга, медленно прозревая истину.

— Позвольте, позвольте… — сказал Ордынин. — Вы о ком говорите?

— Я о демократах! А вы о ком?

— А я о большевиках, — сказал Ордынин, и, отодвинувшись, насколько позволяла очередь, они еще раз оглядели друг друга, как бы выбирая, за что укусить.

— Та-ак… — зловеще протянул приземистый Леонид Установим. — Вот, значит, кто мы такой… Царизьму, значит, захотелось… Капитализьму, значит… Ну вот он ваш капитализм! Любуйтесь!

— Это — капитализм? — закричал стройный подтянутый Александр Павлович. — Это последствия вашего владычества! Семьдесят лет разваливали экономику, а как почувствовали, что под ногами закачалось, — давай следы заметать! Перестройку учинили, вы подумайте!

— Кто учинил? — закричал в свою очередь Ососков. — Кто ее учинял? Да если бы не ваш Горбачев!..

— Мой? — всхохотнул Ордынин. — Нет уж, увольте! С вашим бывшим генеральным секретарем разбирайтесь сами!..

— А вы… — Ненависть захлестнула Ососкова. — А вы за кем стояли?

— То есть как это — за кем? За вами!

— А вот не занимали вы за мной! За мной вот он занимал! — И Ососков ткнул пальцем в следующего за Ордыниным старичка с палочкой. — А откуда вы здесь взялись, я не знаю!..

— Ах ты!.. — Ордынин сначала отшатнулся, потом шагнул к Ососкову и оба с треском ухватили друг друга за лацканы, видимо, крепко помня старую мудрость: дери на богатом рожу, на бедном — одежу.

— Да что ж вы, падлы, мне тут весы колебаете?! — страшным громовым голосом проговорила продавщица, делаясь вдруг еще огромнее, и протянула к дерущимся… нет, не руки — растопыренные птичьи когти. Очередь завизжала, кинулась врассыпную — и кошмар оборвался.

— Леня! Леня, проснись!.. — трясла за плечо жена.

Инструктор обкома Леонид Устинович Ососков резко сел на кровати, выпучил глаза…

— А?!

— Ты во сне кричал, — пояснила жена.

— А-а… — Все еще во власти жуткого сновидения, Леонид Устинович затряс головой. — А который час?

— Да народ уже на демонстрацию идет…

Ососков перелез через жену и, спрыгнув на пол, босиком прошлепал на балкон.

Утро выдалось солнечное. Внизу плескались алым шелком знамена, реяли детские шарики, плыли портреты. Говор, песни. Кто-то с оттягом рванул на баяне вальс, да так бодро, словно марш рванул. Мелькнул плакат: «Завершающему году пятилетки — наш ударный труд!» А с той стороны улицы в просветах между знаменами сияли свежевымытые витрины, уставленные ликерами и вавилонскими башнями из шоколадок и консервов…

«Черт, и приснится же такая дрянь!» — в смущении подумал Леонид Устинович и содрогнулся, вспомнив растопыренную птичью лапу.

Присяжный поверенный Александр Павлович Ордынин аналогичным рывком сел на высокой пружинной постели и открыл полные ужаса глаза.

Звонили к обедне. Александр Павлович проворно спустил ноги с кровати и, несколько нервически нашарив туфли, накинул халат. Хотел постучать в спальню жены, но вовремя одумался: сон был настолько неприличен, что рассказывать его не стоило.

Тогда он подошел к высокому окну и отвел штору. В синем высоком небе плыл колокольный звон, сияли купола. Во весь карниз второго этажа дома напротив раскинулась аршинными буквами вывеска «Желанниковъ и сыновья». Благостный принарядившийся народ шел к обедне.

«Господи, и приснится же такая дрянь!» — в смятении подумал Ордынин и, хотя слыл человеком самых передовых взглядов, перекрестился — истово и боязливо.

1

Повесть «Там, за Ахероном» написана Е. Лукиным.

Во втором круге было ветрено. Как всегда. Насыщенный угольной пылью ревущий воздух норовил повалить тяжелую тачку и, врываясь в многочисленные прорехи ватника, леденил душу.

Душа, она ведь тоже, как и тело, способна испытывать и боль, и холод. Разница лишь в одном: душа бессмертна.

Обглоданная ветром скала заслонила низкую, сложенную из камня вышку, и дон Жуан остановился. Навстречу ему порожняком — в тряпье, в бушлатах брела вереница погибших душ. Подперев свою тачку булыжником, дон Жуан отпустил рукоятки и, надвинув поплотнее рваный треух, стал поджидать Фрола.

Фрол Скобеев был, как всегда, не в духе.

— В горние выси мать! — злобно сказал он, тоже останавливаясь. — Сколько было баб у Владимира Святого? А? Семьсот! И все-таки он — Святой, а я — здесь! Эх, начальнички…

За четыреста лет дружбы с Фролом дон Жуан изучил русский язык в совершенстве. Но в этот раз Скобеев загнул нечто настолько сложное, что дон Жуан его просто не понял. Что-то связанное с Великим Постом и посохом патриарха Гермогена.

— За что страдаем, Ваня? — надрывно продолжал Фрол. — Ну сам скажи: много сюда нашего брата пригнали в последнее время? Да вообще никого! Плюют теперь на это дело, Ваня! За грех не считают! Так за что же я почти пятерик отмотал?!

Над обглоданной ветром скалой появилось ехидное шерстистое рыло охранника. Правое, ухо — надорвано, рог — отшиблен.

— Эй! Развратнички! — позвал он. — Притомились, тудыть вашу? Перекур устроили?

— Обижаешь, начальник, — хрипло отозвался дон Жуан. — Портянку перемотать остановился…

Свою легендарную гордость он утратил четыреста лет назад.

— Сбегу я, Ваня, — сказал сквозь зубы Фрол, снова берясь за рукоятки своей тачки. — Ей-черт, сбегу!

Размышляя над этими несуразными словами, дон Жуан довез тачку до третьего круга. Холодный, рвущий душу ветер остался позади. Его сменил тяжелый дождь с градом. Крупная ледяная дробь разлеталась под ногами. Тачку занесло. Грешники третьего круга перегрузили уголь на салазки и покатили под уклон — в глубь жерла. Там, в четвертом круге, грузный мокрый уголь свалят на корявые плоты — и вплавь по мутному и тепловатому уже мелководью Стикса, — на тот берег, туда, где над чугунными мечетями города Дит встает мартеновское зарево нижнего Ада.