Чтение онлайн

Вторая часть с ее искусными вариациями возрождала из прошлого картины, казавшиеся навсегда утерянными. В какое изобилие красоты, выстраданной сердцем и просчитанной разумом, превратились эти отдающие горечью воспоминания! Сидящий сгорбившись автор по праву мог собой гордиться, и в сердце его, несмотря на тоску, действительно затеплилась гордость. «Дорогой Николай может быть доволен посвященным ему произведением, — подумал он. — Может быть, он снова стал бы ворчать и придираться и отказываться от посвящения, как тогда, с фортепианным концертом, когда я так на него рассердился? Нет-нет, на этот раз он не возражал бы. А может быть, он сейчас откуда-нибудь слушает и ухмыляется, ведь он большой знаток. Как хорошо они играют в честь „великого артиста“! Это уже не камерная музыка, а симфония для трех инструментов — такой у нее размах. На этот раз ворчать и ругаться на меня ты не должен, старина Николай: это достойный тебя памятник, ты уж согласись!»

Они упоительно играли вместе: молодой пианист Зилоти, скрипач Халир и виолончелист Шрёдер, которого Петр Ильич знал по Москве. Безукоризненное лицо Зилоти сияло от знаменательности момента и благоговейной, предельной сосредоточенности. «Он же озвучивает мои преображенные воспоминания, — взволнованно подумал Петр Ильич. — Разве он не должен в этот момент быть мне близок? Но, когда он закончит играть, он снова станет прекрасным незнакомцем. Его же волнуют не мои воспоминания как таковые, а результат их преобразования, то есть та формула, в которую я их упорядочил…»

На следующий день Петр Ильич пригласил Эдварда и Нину Григ к себе в гостиницу на завтрак.

— Вот вы где, дети мои! — приветствовал он симпатичную пару, когда они встретились в вестибюле.

— Почему же мы дети, батюшка Чайковский? — поинтересовался Григ, вокруг светлых глаз которого заиграли добродушные морщинки.

— Ах, вам еще не рассказали? — рассмеялся Петр Ильич. — Бродский мне еще вчера, во время концерта, в антракте, поведал одну историю. Мы же втроем сидели вместе на виду у публики, так вот Бродский слышал, как одна местная дама, указывая на нас, внушала своей дочери: «Видишь, Луиза, там сидит Чайковский со своими детьми», — а дети — это были вы!

Все от души расхохотались.

— На самом деле это очень печально, — сказал Петр Ильич, подавая руку госпоже Григ. — Я всего на пару лет старше Эдварда — мне и пятидесяти нет, а меня принимают за его отца. Иногда я сам ужасаюсь, когда смотрюсь в зеркало. Это так жутко и отвратительно, насколько быстро человек меняется, день ото дня, совсем этого не замечая. Всего пару лет тому назад я выглядел совсем иначе. Когда я смотрю на свои фотографии того времени, я думаю: «Незнакомый молодой человек».

Chef de r'eception [3] провел их к столику в углу ресторана.

— Если бы меня всю жизнь сопровождала такая женщина, как вы, дорогая госпожа Нина, тогда и дела мои обстояли бы совсем иначе, и сохранился бы я лучше. Это, должно быть, чудесно, иметь такую жену. — Он говорил очень серьезно, и синие глаза его мимолетным облаком заволокла тоска. — Я завидую вам, Григ.

— Лучше просто не сыскать! — Петр Ильич наслаждался певучим акцентом, с которым говорил Григ. — Без нее я бы в жизни ничего не достиг; это была бы короткая и бессмысленная жизнь.

Его жена Нина сильно покраснела.

— Ну что ты болтаешь, Эдвард! — воскликнула она, неодобрительно качая головой. — Ты был уже в рассвете славы, когда взял меня к себе. Ты уже был большим человеком, а я — маленькой деревенской кузиной, которая научилась исполнять твои песни.

Звук ее голоса, акцент, с которым она говорила, сильно напоминал голос ее мужа. «Как они друг на друга похожи!» — подумал Петр Ильич.

— Нина Хагеруп никогда не была маленькой кузиной. Даже когда ты пела для меня в первый раз, ты уже была великой артисткой. А я был болен и удручен. Без тебя я бы тогда пропал, — ласково выговаривал Григ.

— Ах, Эдвард, Эдвард! — отмахивалась его миниатюрная жена, и обрамленное седыми волосами детское личико покраснело еще больше. Петру Ильичу показалось, что их нежный спор напоминает щебетание двух пташек, пересвистывающихся в гнезде или чирикающих наперебой, рассевшись по веткам.

— Это чудесно, когда люди так подходят друг другу, — тихо сказал он. — Вы одной крови, оба преисполнены одной и той же любви к прекрасному, и при этом вы — мужчина и женщина: большей близости двух людей просто невозможно себе представить.

Меню было составлено с большой тщательностью. Петр Ильич обожал принимать гостей и уделял много времени выбору вин и блюд.

— Вы нас балуете, — сказала Нина. Эдвард поддержал ее почти тем же голосом и с похожей интонацией.

— Вы любите приезжать в Лейпциг? — поинтересовался Чайковский.

— Я чувствую себя здесь почти как дома, — объяснил Григ. — Я же в молодости долгое время здесь жил.

— Верно! — вспомнил Чайковский, — вы же здесь учились.

— А теперь я неохотно покидаю Скандинавию, — светлые глаза Грига вглядывались в стену за спиной Петра Ильича, как будто искали там нечто знакомое: любимый пейзаж, который неожиданно мог появиться за гипсовыми орнаментами. — Вы нас обязательно должны там хоть раз навестить, дорогой Чайковский, — добавил он.

— Да, вы обязательно должны к нам приехать! — откликнулась госпожа Григ, как журчащее эхо.

— Ваш дом ведь далеко на севере, где-то около Бергена? — спросил Петр Ильич.

— Местечко называется Тролльдхауген, — ответил Григ, — горка троллей — вы же знаете, что такое тролль? Домик очень скромный. Но как там красиво!

— Да, там так прекрасно! — откликнулось журчащее эхо.

— С Лейпцигом у меня связано много добрых воспоминаний, — задумчивые глаза Грига, обрамленные забавными морщинками, смотрели вдаль. — Я был так молод и неопытен, когда приехал сюда. Сколько было неизгладимых впечатлений! Я до этого вращался только в мелкобуржуазных кругах. Да, наши скандинавские города чудесны, но юноше, преисполненному жажды деятельности, — понимаете, настоящей деятельности — такому у нас быстро становится тесно. В наших прекрасных городах душно, все друг про друга всё знают, сплошные интриги, зависть и ненависть и отвратительный эгоизм. Нет-нет, в таких условиях юноша, преисполненный жажды деятельности, зачахнет. А здесь меня коллективно воодушевляли. Здесь были и музыкальные кружки, и дружеская критика, и великие учителя.

Госпожа Григ ревностно внимала словам своего мужа и кузена, как будто слышала их впервые, а иногда беззвучно шевелила губами, повторяя сказанные им слова, и одобрительно кивала.

Григ рассказывал о студенческих годах в Лейпциге: о больших концертах, о встречах, об огромном влиянии, которое оказали на его молодой талант мастерство Мендельсона и мелодии Роберта Шумана.

— Уле Бюлль был инициатором моей поездки сюда, — рассказывал он. — Уле Бюлль — это наш король скрипачей.

При упоминании этого имени, от которого веяло таинственной силой, как от северных легенд, госпожа Григ тихо рассмеялась серебристым восторженным смехом.

— Я с ним не встречался, — признался Петр Ильич. — Он, говорят, был удивительным человеком.

— Еще каким удивительным человеком он был! — Лицо Эдварда Грига как будто просветлело, преисполненное благоговения при мысли о выдающемся музыканте. — Несомненно, он был одного калибра с Паганини, его учителем. Мне довелось ему играть, я тогда был еще совсем мальчиком. Я до сих пор помню, что руки у меня были мокрые и онемевшие от волнения. Могущественный Уле Бюлль обращался со мной довольно грубо, но под конец он пробурчал: «Из тебя выйдет толк, парень!» Потом он объяснил моим родителям, что мне следует учиться в Лейпциге. А таким, как Уле Бюлль, не противоречат.