Петр Первый на Севере
Шрифт:
Надо отдать справедливость, не обременял Петр и себя наградами. Он вправе был сказать о себе такие слова:
«Государь должен отличаться от подданных не щегольством и пышностью, а менее еще роскошью, но неусыпным ношением на себе бремени государственного и попечением о их пользе и облегчении, к тому ж таковые убранства только что вяжут меня и отнимают руки».
Провинившихся в боевой обстановке наказывал он нещадно.
Известный сподвижник Петра думный дворянин и дипломат Иван Желябужский в своих записках о жизнедеятельности Петра сообщает: «А под Шлиссельбургом повешен Преображенского полка прапорщик Нестор Кудрявцев да солдат 22 человека за то, что с приступу побежали…»
Нельзя не привести слова Петра по поводу взятия Орешка, высказанные в письме Виниусу:
«Правда, что зело жесток сей орех был; однако ж, слава богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила».
На чертеже осады Нотебурга Петр учинил надпись:
«Таковым образом, чрез помочь божию отечественная крепость возвращена, которая была в неправдивых неприятельских руках 90 лет».
По этому же поводу была выбита памятная медаль с изображением штурма крепости.
Закрепив, сколь можно, на берегах Невы завоеванный плацдарм и поставив усиленную охрану в Шлиссельбурге, Петр с частью солдат Преображенского и Семеновского полков отбыл в Москву; там победителям была устроена триумфальная встреча.
Вскоре, побывав в Воронеже, Петр снова, ранней весной 1703 года, появился на Свири и у невских берегов, где поспешно строились суда – паузки, ладьи, галеры и фрегаты для дальнейшей борьбы за овладение выходом в Балтийское море. На пути к выходу в море еще находилась крепость Ниеншанц (Канцы). Об этой цитадели, сравнительно более слабой, нежели Шлиссельбург, Петр имел от новгородских купцов подробные данные, гласившие, что от города «Орешка до Канец леса большие и малые. Под Канцами между Невой и Охтою, где стать, земля сухая, песочная, шанцы копать и вал валить можно. Канцы стоят на устье Охты, город земляной, вал старый, башен нет. За валом деревянные рогатки и ров. Изо рву к валу палисады сосновые. Город небольшой, земли в нем всего с десятину, величиною, по примеру, с каменную Ладогу. Охта течет из болот, впадает в Неву ниже города близко стены. Река глубокая, ходят по ней шкуты большие и корабли с половиною груза. Посад Канецкий стоит против города за Охтою, по устье ее к Неве. Через Охту сделан мост подъемный. В посаде всех дворов 400. Вверх по Охте с полверсты анбары большие торговых людей и королевские со 100, с хлебом и другими припасами. Пушек в Канцах много железных. В городе только один воеводский дом, да солдатских дворов с 10. На посаде каменных палат нет, все деревянные. От Невы до Канец сажен за 300 зачат вал земляной к Охте, но не доделан».
Зимним путем, с берегов, Петр не решался брать эту крепость, во избежание лишних потерь и трудностей в походе. Дождались весны. В конце апреля прибыл к Петру в Шлиссельбург фельдмаршал Борис Петрович Шереметев с полками. Царь приказал ему немедленно двинуться к Канцам и осадить крепость с левого берега Невы.
В бодром настроении шагали берегом, под прикрытием дремучих лесов, боевые участники взятия Орешка. И как не быть в таком настроении, если самому царю не сидится на троне в белокаменной Москве, он опять здесь, на Неве, среди них – готовых победить или погибнуть.
В те дни уже слагались победные песни солдатские. В них слышались отголоски еще не отживших напевов времен давних, былинных:
…Как по славной матушке Неве-реке,Подле устьица ея широкого,Что при самом истоке быстроем,Как плавали-гуляли три стружка,На первом стружке Шереметев был,На другом стружке офицеры сидят,А на третьем стружке все солдатушкиПреображенские да семеновские.По реке они шли к круту бережку,К кругу бережку слюссельбургскому.Подбирали они парусы полотняные,Что того ли полотна олонецкого,Они якори метали да булатные,Что того ли булата сибирского.Приставали они к круту бережку,Они лесенки метали да дубовые.Выходили на пески на сыпучие,Накатили бочки с лютым зелием,С лютым зелием, с черным порохом.Становили свечи воску ярого,Зажигали те подкопы глубокие.Оттого ли крепость взорвало,Развалило стену белокаменну…25 апреля Шереметев занял позиции не только с левого невского берега, как велел ему Петр, но в тот же день к вечеру русские войска сумели пресечь все пути связи и сообщения крепости Ниеншанц с окрестностями.
Петр прибыл на другой день к осажденной крепости, осмотрел ее с Невы и, не сочтя нужным задерживаться, взял семь рот преображенцев и семеновцев и отправился на ладьях разведывать, что собою представляет устье Невы и взморье, предварительно сообщив в Шлиссельбург Меншикову о том, что крепость Ниеншанц «больше, чем сказывали, однако не будет с Шлиссельбург. Про новый вал говорили, что низок, а он выше самого города и выведен изрядною фортификациею. Стрельба зело редка…». А поэтому царь решил, что Шереметев легко управится с Канцами, если даже комендант крепости не скоро согласится, в ответ на русские пушки, капитулировать.
Разветвленное устье Невы при впадении в залив настолько показалось Петру удобным и выгодным местом для основания крепости и портового города – будущей столицы России, что через два месяца после этого осмотра он заложил здесь Санкт-Петербург.
Столь быстро совершались события в тот достопамятный исторический 1703 год…
Разведав невское устье и оставив для наблюдения за взморьем надежного сержанта Михайла Щепотева с тремя ротами солдат, способных к пешему и морскому бою, Петр вернулся к Ниеншанцу.
Удачно размещенные 19 пушек и 14 мортир в ночь с 30 апреля бомбардировали крепость и, будучи сами под прикрытием неуязвимы, произвели в крепости опустошительное разорение. Комендант и осажденные капитулировали, воспользовавшись добрыми условиями со стороны победителя: Петр дозволил выдать капитулянтам провиант на месяц и под конвоем отправить сдавшихся к своим, в Нарву.
Походный полковой поп отслужил благодарственный молебен за победу, дарованную богом его царскому величеству, а наипаче того за обретение морской пристани, в коей так нуждалось отечество…
Петр не любил при неудачах горевать, но умел торжествовать и других заставлял повеселиться, когда тому бывал добрый повод или причина.
Величая высоким титулом князя Федора Ромодановского, который во время заграничного путешествия царя управлял столицей, возглавлял правительство и титуловался князем-кесарем, Петр 2 мая писал ему в Москву:
«Извествую вашему величеству, что вчерашнего дня крепость Ниишанская по 10-часной стрельбе из мортиров (также из пушек только десятью выстрелено) на аккорд сдалась. А что в той крепости пушек и всяких запасов, о том вашему величеству донесу впредь».
На всякий случай приписал: «Сие торжество отправить хорошенько, и чтоб после соборного молебна из пушек, что на площади, было стреляно».
Шведы делали неоднократные попытки прорваться с моря в Неву к Ниеншанцу и Нотебургу. Но было уже поздно. Русские войска (своего рода морская пехота – на ладьях и галерах) быстро приобретали боевой опыт, смелели и далеко ушли вперед в своем боевом упоении от тех не столь давних, недоброй памяти дней поражения под Нарвой. Вспомним отмеченные историей характерные для Петра и русских храбрецов два факта.
Шведский вице-адмирал Нумере 6 мая с эскадрой из девяти кораблей приблизился в заливе к невскому устью. Два судна – «Гедан» и «Астрильд», вооруженные восемнадцатью пушками, подошли к Васильевскому острову и на почтительном расстоянии от него, из-за дурной погоды, стали на якорь. Лил проливной дождь, густая облачность скрыла светлую северную ночь.
Смотря с береговой засады на оба корабля, Меншиков, лихо покручивая короткие щетинистые бесцветные усы, говорил монарху:
– Сдается мне, ваше величество, господин Питер, что шведы, проведав о наших двух холостяках «Меркурии» и «Святом духе», подослали им невест… Очень славная погодка для захвата оных прямо на месте, на якоре.