Чтение онлайн

В плену Митя провел остаток дня, вечер и ночь. Сначала, со связанными сзади руками, он плелся позади строя между двумя конвоирами, потом на привале, хоть чужой командир роты и бросил реплику, что это уже лишнее, Мите связали ноги. Отряд — так Митя понял — дальше двигаться не собирался, ждали какого-то общего знака. Тем временем наступил вечер и налетели комары. Их было не так много, как в июне, но как, оказывается, человеку необходимы руки! Мотая головой, как лошадь, связанный Митя сидел на пне. Вчера муравьи, сегодня комары — странная какая-то наладилась жизнь.

— Дай честное слово, что не убежишь, тогда развяжем, — сказал один из тех, кто его стерег.

Тут опять повторялось что-то вчерашнее. Но Митя молчал. С врагами он говорить не собирался.

«Вот придут наши — освободят, — думал он. — Увидят сами, как меня тут мучают…» А комары в это время жрали и жрали Митю нещадно.

— Как же мы тебя развяжем? — наблюдая дергающегося Митю, сказал тот, сиплый, что его поймал. — Ноги развязать — ты уйдешь, руки развязать — ты и ноги развяжешь. Не спать из-за тебя, что ли?

И караульные заснули у костра.

Митя промучился часа четыре, а потом, когда понял, что среди ночи никто не думает ни идти в наступление, ни освобождать его, пленного, то, перекатываясь с боку на бок, отполз в сторону от костра. Тут его и обнаружил проснувшийся конвоир. Митю приволокли к костру и заново затянули руки, затянули еще туже. Митя скрипел зубами.

Кисти скоро онемели, потом онемели локти, затем стали неметь плечи. Вскоре Мите стало казаться, что кровь у него движется все медленнее и медленнее и вот-вот остановится. Ужас пришел снова. Если останавливается кровь, то ткань мертвеет. Может быть, уже сейчас его руки не спасти… Плечи немели все больше. Защитники лагеря так и не наступали. «Да они и не будут наступать, — подумал Митя. — Зачем? Они сидят в глухой обороне, сами ждут атаки… Все играют. А я? Я-то как? Все играют, а я останусь без рук? Ведь отмороженные конечности отнимают тоже потому, что прекратилось кровообращение…»

— Эй! — позвал Митя. — Эй!

Да еще и не дозовешься. Митя подкатился к конвоиру, толкнул его.

— Развяжи! Эй!!

— Будешь орать — рот заткну! — добродушно со сна пробормотал сиплый.

— Развяжи!

— Еще чего?

— Развяжи, говорю!!

— Тихо! Тихо тут! — Конвоир привстал и сильно тряхнул Митю. — Смотри, правда рот заткну!

Через полчаса Митя дал слово сиплому, что никуда не убежит. Его развязали.

На рассвете прибыли парламентеры. Строгий Тулунбаев в сопровождении Толи и Ларика привел двоих пленных. Пленные смотрели в землю. Ларик держал над ними палку с привязанной к ней белой тряпкой. Толя держал две связанные ленточками бескозырки.

— А у нас ваш только один, — простодушно сообщил вражеский командир роты. — Но поменяться можем. Он нам больше не опасен.

Митя надеялся, что Тулунбаев не расслышал последних слов. Но когда они уже были в лесу, лейтенант взял из рук Ларика белый флаг и отдал его Мите.

— На, Нелидов, теперь ты неси, — сказал он. Глаз лейтенанта Митя не поймал. И Ларик отвел взгляд. И Толя.

— А мы не зря за тобой ходили? — вдруг спросил лейтенант. — Тебе вроде там не так уж и плохо было?

И флаг парламентера в тот же миг превратился в Митиных руках в знак капитуляции. Все трое, оказывается, видели, что Митя побежден.

И тут Митя хотел заорать, зарыдать: им-то хорошо! Их не валяли по кустам, им не всовывали в рот скомканный суконный околыш, их не связывали так, как связывали его… Вон у него на руках и на ногах рубцы! Рубцы от веревок, от которых лишь час назад его освободили! А промучился он всю ночь! Всего какой-нибудь час недотерпел! Приходили бы на час раньше — и увидели бы его связанным, может, даже с кляпом во рту! Им такого надо было увидеть? Так что же они не шли? Чего ждали? Пока руки у него отвалятся? И чтобы он был героем? Так он и был… Почти до конца. Митю качало, он не понимал уже, зачем и кому понадобилась эта дурацкая военная игра, после которой ему уже не хочется жить. Но что же все-таки значит молчание лейтенанта? И Толи? И даже Ларина? Что они хотят сказать? Что ждали от него иного? Что он останется каменным до конца? Даже когда не останется никаких шансов? Даже когда в борьбе уже нет никакого смысла? Но зачем? Зачем?

— Чтобы самим собой остаться, — вдруг сказал лейтенант. — Вот зачем. Дай сюда!

Взяв у Мити из рук палку с белой тряпкой, лейтенант бросил ее в кусты. Повсюду из засад тут уже выглядывали свои. Они подходили к шлагбауму.

— Ну что, выручили любимчика? — спросил Папа Карло, когда они прибыли в штаб.

— Выручили, — ответил Тулунбаев и лишь здесь положил руку Мите на плечо. — Двух небитых отдали за этого битого.

Слухи о том, что Папе Карло долго у них не быть, ходили по роте чуть не с того дня, как они поступили в училище. Кто-то с самого верху управления военно-морских учебных заведений тянул-вытягивал Папу к себе, но Папа Карло цеплялся за свою роту тоже изо всех сил. Благодаря ему, крутился в роте калейдоскоп азартных матчей, веселых гонок и свирепых боев подушками, время же ползло и ползло, и им уже стало казаться, что Папа будет у них всегда. Так он откомандовал ими три года, но потом его все-таки забрали у них и повысили.

Новый командир роты капитан-лейтенант Васильев прибыл неизвестно откуда. То есть с флота, конечно, он прибыл, откуда же еще, и это была лучшая из рекомендаций, однако ничего хорошего о том, кто встал на место Папы Карло, слышать они не хотели. У Васильева было бледно-серое лицо и вплющенный в лицо нос. Никто и ни по какому делу к новому командиру в первые дни не обращался.

Толков о себе Васильев не подтверждал и не опровергал, ни с начальниками, ни с подчиненными он много не говорил — два-три слова и все. Был он беловолос, широкоплеч и, почему-то казалось, страшен в ярости. Впрочем, в ярости никто ни разу его не видел. Из связанных с ним эпизодов Митя Нелидов запомнил, пожалуй, только один. Произошло это на летней корабельной практике.

Училище владело двумя учебными судами — шхунами «Учебой» и «Надеждой». Всю предыдущую зиму рота учила паруса и устройство «Учебы». Парусное вооружение «Учебы» идеально совпадало с тем, что чертится на показательных схемах типовых шхун. «Учеба» имела безотказную и простую в обращении машину и десяток классических косых парусов — триселей, топселей и стакселей. На «Учебе» держал свой флаг начальник морской практики. Впрочем, флага как такового у начальника практики не было и держал он на «Учебе» свой чемодан. Не очень она была велика, их «Учеба», но ее снимали в фильмах об училище, а для морского парада, всю расцветив флагами, выдвигали к Кировскому мосту. Зимой считалось, что в море на «Учебе» летом отправится вся рота. В июле, когда пришла пора расписывать по кубрикам отделения и взводы, выяснилось, что «Учеба» всех взять на борт не может. «Шестьдесят человек, — сказал ее командир лейтенант Лагунов. — От силы, может быть, семьдесят».

Но рота хорошо училась и за три года почти не уменьшилась. В роте-то их по-прежнему было сто.

И командование с неохотой вспомнило о «Надежде». В прошлом личная яхта кого-то из фашистских главарей (название, конечно, раньше было другое), эта шхуна в училищном курсе наук не изучалась. Слишком темное и скрытное у этого судна было прошлое, чтобы как-то можно было его причесать. Никто, конечно, не знал прежних задач и маршрутов шхуны, и можно было лишь гадать, сколько разведчиков, дипломатов и ведущих тайные переговоры воротил третьего рейха на ней перебывало. Документации и инструкций по управлению судном «Надежда» не имела: видимо, все это было сожжено со многими другими бумагами в мае сорок пятого. И если в парусах и такелаже «Надежды» капитан второго ранга Рюмин, их преподаватель военно-морской подготовки, и багровый, голубоглазый и пожилой лейтенант Лагунов, назначенный командиром шхуны, в конце концов разобрались, то машина шхуны по отношению к двум приставленным к ней мотористам вела себя как избушка на курьих ножках: хотела — становилась к ним передом, а хотела — так и задом. Механизм этот был, по общему мнению механиков, загадочный и непредсказуемый.