Пикировщики
Шрифт:
Самолет несся к земле под большим углом. Пилот рванул штурвал на себя. "Семерка" приподняла нос и вышла из пикирования, понеслась параллельно поверхности воды. Да, да! Константин ясно видел под собой ширь воды - такой желанной и... страшной: "Утонем!" А спереди на самолет надвигалось, вырастало, закрывая небо и воду, что-то желто-коричневое...
"Берег?! Сейчас врежемся..."
Летчик снова рванул штурвал, и опять "семерка" послушалась: сделала горку - за козырьком кабины блеснула синь небес, а потом зелень луга. Сильнейший удар оборвал рокот мотора. Грохот и металлический скрежет заглушили все звуки, и сразу наступила тишина. Сила инерции бросила Константина вперед на разбитую приборную доску. Он почувствовал на лице режущую боль. Опять все заволокло дымом. Огонь с новой силой хлестнул по лицу. Усенко вскочил, схватился за борт кабины, хотел выпрыгнуть, но его удержал неотстегнутый шнур шлемофона. Летчик оборвал шнур, сбросил лямки парашюта и тут же услышал крик Лопатина.
– Спасите! Спасите!
– кричал бомбардир.
Обрадовавшись, что друг жив, Усенко подхватил его и выбросил из кабины. Объятые пламенем, летчики катались по земле, сбивая и гася огонь. Потом вскочили и бросились в сторону, боясь, что вот-вот начнут взрываться бензобаки и остатки боезапаса... К месту приземления "петлякова" бежали красноармейцы. Они-то и доставили полуживых летчиков в дорогобужский госпиталь...
3
В том бою наша группа потеряла две машины: Усенко и Удалова. Мы беспокоились за судьбу товарищей. Потом обрадовались, когда узнали, что все остались живы. Оба радиста благополучно выпрыгнули и вскоре пришли в полк. Николаю Удалову при посадке горящего "петлякова" на лес раздробило ногу. Стрелок-бомбардир младший лейтенант Дибрава не бросил друга в беде, сумел притащить его на себе в расположение наших войск. Усенко и Лопатина из Дорогобужа на У-2 перевезли в Первый Московский коммунистический госпиталь. Оба находились в тяжелом состоянии.
Я пытался разными путями выяснить состояние Константина. Увы! Ни врачу полка, ни тем более мне не удалось установить связь с госпиталем. Обстановка на фронте продолжала оставаться весьма напряженной. Бои на подступах к Москве не утихали. Наш полк перебазировался на лесной аэродром и оттуда продолжал вести неравные бои. В тех боях было потеряно шесть экипажей. А 23 сентября с боевого задания не вернулся Устименко. Его подбили в воздушном бою над Духовщиной, при этом стрелок-бомбардир младший лейтенант Ямщиков был убит. Раненый Александр сумел перетянуть через линию фронта и посадить подбитый пикировщик с убранными шасси на поляну в лесу. Вдвоем с радистом они похоронили Ямщикова там же.
Летчиков подобрали наши войска.
После сентябрьских боев в нашем авиаполку оставалось всего пять Пе-2, три СБ и одиннадцать экипажей. Боевая нагрузка на летчиков утроилась.
В конце сентября - начале октября фашисты, подтянув значительные силы, вновь перешли в наступление на московском направлении. Их мощные танковые группировки двумя сходящимися дугами из Духовщины и Рославля устремились к Вязьме и за неделю завершили окружение четырех наших армий. К середине октября враг захватил Гжатск, Калинин, вышел к Калуге и к Туле. В Москве ввели осадное положение. Началась эвакуация правительственных, научных и культурных учреждении, оборонных предприятий.
Что скрывать? Сообщение об эвакуации Москвы на нас подействовало удручающе. Однако мы все очень обрадовались, когда узнали, что в Москве остались члены Государственного Комитета Обороны во главе со Сталиным. Мы были уверены: столица сдана не будет!
13-й авиаполк перелетел под Москву, где из части "безлошадного" технического состава был сформирован отряд автоматчиков. Его обучили, вооружили и отправили на передовую в распоряжение сухопутного командования.
В те дни из московского госпиталя выписался Макар Давыдович Лопатин. Хотя он ходил еще весь в бинтах, но сразу приступил к своим штабным обязанностям. Он-то мне и рассказал, как врачи госпиталя боролись за жизнь Константина Усенко, как спасли его, восстановили зрение, теперь дело у него пошло на поправку.
В ноябрьские дни нам приказали передать оставшиеся самолеты в распоряжение войск противовоздушной обороны, а самим следовать в Москву за дальнейшими распоряжениями. Враг стоял у ее порога.
Зима в том суровом сорок первом году была ранняя и морозная. По заснеженному фронтовому городу мы добрались до знакомых старинных помещений Военно-воздушной академии имени Жуковского и начали приводить себя в порядок.
Неожиданно здесь появился Константин Усенко. Василий Павлович Богомолов обрадовался появлению "стреляного" летчика, но для порядка отругал его, когда узнал, что тот сбежал из госпиталя. Затем приказал полковому врачу съездить в госпиталь и официально выписать младшего лейтенанта в полк на амбулаторное лечение.
Мы все очень обрадовались возвращению Константина: будто воскрес летчик из мертвых. Впрочем, оно фактически так и было...
– Ах, Павло! Если б ты знал, как я рад, что снова с вами, моими дорогими дружками!
– говорил Константин, в душевном порыве обнимая меня.
– Ты знаешь? Меня ж допустили к полетам!!
Я смотрел с восхищением на товарища. Лицо его было исхудалое, безбровое, исполосованное багровыми шрамами, с посиневшей ноздреватой кожей. Но на нем неподдельным счастьем сияли все те же серо-голубые глаза, а обожженные губы раздвигались в такой теплой улыбке, что я безмерно радовался за него, за то, что он выкарабкался оттуда, остался жив, что вернулся в боевой строй.
– Ничего, брат Костя! Раны и ожоги постепенно заживут, зарубцуются, и опять будешь ты красивым парнем. Главное - мы опять вместе!
– и добавил словами песни: - "Молодые капитаны поведут наш караван".
Эту песню из кинофильма "Семеро смелых" мы с Костей любили петь по вечерам там, в Борисовщизне.
Усенко взглянул на меня с благодарностью. Я разделял хорошее настроение Кости, понимал его. Он был рад благополучному для него исходу ранения. Физические страдания, бесконечные тягостные думы, ранящие душу сомнения (сможет ли вернуться в небо) - все это для пего осталось позади, ушло как дурной сои. Рядом с ним были мы, его однополчане, боевые друзья и командиры Богомолов и Серебряк, Лопатин и Мяло, Диговцев и Щербаков, Кузин и Родин, Гаркуненко и Клюшников и многие другие. Летчиков, правда, осталось до обидного мало. Очень мало!
Нет с нами верного Александра Устименко. Он ранен, находится на излечении в госпитале. Но Саша вернется! Вернется Николай Удалов и еще несколько человек. Но большинство уже не вернется. Всего три месяца назад перед вылетом на фронт в строю стояло сорок экипажей. В августе в Темкино прилетело пополнение из двенадцати экипажей. В разное время в полк прибыло еще восемнадцать летных экипажей. Теперь осталось шесть неполных. Шестьдесят четыре экипажа - более двухсот человек пилотов, стрелков-бомбардиров и радистов сложили головы, защищая на дальних подступах Москву.
Дорого обошлась фашистам гибель наших товарищей. За эти месяцы только от ударов 13-го скоростного бомбардировочного авиационного полка гитлеровцы недосчитались изрядного количества уничтоженных танков, самолетов, бронетранспортеров, автомашин, повозок, артиллерийских орудий, дотов, дзотов, штабов, узлов связи, складов, переправ, железнодорожных вагонов и паровозов, тысяч отборных фашистских солдат...
Москва никогда не забудет имена крылатых защитников своего неба в самый трудный 1941 год.
4
– Товарищ старший политрук! Младший лейтенант Усенко. Разрешите обратиться по личному вопросу?
В строго уставном обращении комиссар авиаполка Михайлов уловил необычайную взволнованность летчика. Он пристально оглядел его атлетическую фигуру, ладно сидящую летную форму, начищенные до блеска кирзовые сапоги.
– Да! Обращайтесь, товарищ Усенко, - Михайлов встал.
– Вот, - летчик подал исписанные листки бумаги.
– Прошу рассмотреть!
Комиссар развернул. Прочитал: