Чтение онлайн

Вон даже восемнадцатилетние девахи до сих пор строят ему глазки.

Вспомнилась откровенно флиртующая Катя. Оброненная фразочка из арсенала соблазнительниц: «За меня уже не сажают».

Муха оттолкнулась лапками, замельтешила прозрачными крылышками и упорхнула вглубь зеркала. Антон пошарил взглядом, выискивая насекомое в кабине, но муха пропала. Свет лампы с трудом пробивался сквозь закопченный плафон.

– Марин? Ань?

В квартире, в которой он прожил четыре года – и где-то год из отпущенного срока был счастлив, – царила тишина. На кухне капал кран. Световая дорожка вытекала из спальни, делила надвое коридор. За ней лежал мрак, где старые вещи беззвучно проговаривали свои пыльные секреты: возможно, рассказывали о былом, о графьях и кухарках, о жгучей ненависти и всепобеждающей любви. В детстве родители возили Антона на дачу, и там стоял громоздкий бабушкин сервант. Касаясь облупившейся краски, Антон воображал людей, чьи судьбы были связаны с этим таинственным кладезем дохлых прусаков и щербатых чашек.

– Где вы все? Приютите странника.

Он выставил на кухонный стол бутылки. Клён, как скелет на ниточках, пританцовывал за окном. Марионеточные тени метались по кафелю. Антон вымыл руки, отмечая, что у каждого зеркала – своя, едва различимая манера отражать. Одни льстят вам, иные выставляют носастыми, ушастыми, толстыми или, наоборот, тощими. Врут, как опостылевшие жены, то заигрывая, то невзначай, между прочим, указывая на неприглядную правду.

– Вы чего? Куда запропастились?

Антон вошел в Анину комнату. Трюмо так и не скинуло свой хеллоуинский наряд – простыню Каспера, доброго привидения. Антон представил, как дочь чистит в ванной зубы, зажмурившись, боясь, что из квадрата амальгамы на нее таращится кошмарная лупоглазая ведьма.

«Запутали девочку шуточками своими, приколисты драные».

В спальне зашуршало. Антон осмотрел трюмо, потом перевел взор левее. Шуршало под кроватью. Шерстяной плед свисал до пола – там, в темноте, кто-то был. Шерсть шевелилась. Появились ступни в оранжевых носках, обтянутые колготами икры. Аня вылезла на четвереньках, задком.

«А кто еще мог там копошиться?» – удивился собственным опасениям Антон.

Аня отгородилась от внешнего шума наушниками и не слышала, как он вошел. Она надевала на указательный палец колечко с дешевым красным камушком. Эту безделушку и искала под кроватью. Осенила отца взглядом, промолчала, но, кажется, обрадовалась его визиту.

– Что за кольцо? Парень твой подарил?

– А?

Антон присел на корточки, освободил уши дочери от проводков.

– Кольцо, говорю, парень подарил?

– Пап, мне двенадцать. У меня нет парня.

«Хорошо», – подумал Антон.

– А ты чего не уехал?

– Решил заночевать. Тебя повоспитывать заодно.

– Как мило.

Маринина фраза. И выражение лица Маринино.

– Где мать?

– В Москве. Срочные дела, – Аня процитировала, пальцами обозначив кавычки: – Английский письменный стол с двумя тумбами. Завтра уже не будет – надо мчать.

– Тогда понятно, – улыбнулся Антон, и губы Ани чуть искривились.

Она пыталась сдерживать эмоции. Защищаться обидой.

– Есть что поесть?

– Жаркое в холодильнике. Разогрей.

Антон поднялся и подал дочке руку. Она замялась.

– Айда. Поможешь приготовить.

Ярко освещенная кухня была оплотом двадцать первого века с его высокими технологиями посреди могущественной тьмы окружавших помещений, захламленных антиквариатом. Антон порой думал, что, если в гостиной закончится свободное место, Марина выкинет холодильник. Зачем он Рюминым? Секретеры, тумбы, лари войдут на кухню косолапо, как ожившие вещи из жутковатого «Мойдодыра».

– Кушай. – Антон пододвинул к дочери тарелку.

– Нет аппетита.

– Появится. Съешь ложечку.

Он нашпилил на вилку кусочек свинины. Марина, не отнять, прекрасно готовила.

– Поранился? – Аня глянула на забинтованную кисть.

– Дрался с преступниками. – Антон подмигнул. Повернулся, чтобы взять соль. Заметил чайник, накрытый цветастым полотенцем.

– Зайка, а давай поспорим, что ты салат не съешь? Проспорю – выпью пиво залпом.

Аня не улыбнулась. Сказала жестко:

– Мне двенадцать, а не пять. Не разговаривай со мной как с младенцем.

– Прости. – Он отхлебнул из бутылки. – Сложно запомнить, когда тебе «только двенадцать», а когда «уже двенадцать».

– Ха-ха. В стэндапе себя не пробовал?

Клен потерся ветками об окно. Там, на улице, завывал ветер. Как это было? Какой-то гениальный проектировщик предложил: «А давайте воздвигнем микрорайон в чистом поле? Авось через сто лет он сольется с городом?»

– Ты завтра уедешь? – спросила Аня, поджимая под себя ноги – любимая поза.

– Да, рано утром.

Антон подумал про взбешенного Глебыча.

– Завтра Матвея хоронят.

– Знаешь, – нащупывая слова, проговорил Антон, – у меня ведь тоже друг погиб. Я в восьмом классе учился. Павлик Ершов. Классный был парень. Его машина сбила. Пьяный водитель… – Образ Павлика давно померк в голове, сохранились общие ощущения, память о пикниках и речных заплывах на расстояние. – Двух одноклассников в живых уже нет. Так происходит, увы. С каждой потерей образовывается пустота. – Антон коснулся груди. – Мы эту пустоту наполняем воспоминаниями. Так и существуем.

Аня слушала внимательно. Антон воодушевился. В кои-то веки не испортил все, достойно прошел по льду.

– Сложно поверить, насколько мы хрупкие. Живет себе человек, и у него свои увлечения, свои планы. Каждый из нас – целая вселенная. И из-за какого-то пьяного… придурка… эта вселенная разрушается. Инфаркт в семнадцать – это же слишком просто и оттого слишком непредставимо. И мы придумываем разное, чтобы как-то постигать чужую смерть.

– Придумываем? – спросила Аня.

– Я сегодня с ребятами твоими поговорил…

Аня напряглась.

– Кто тебя просил лезть? – Глаза налились слезами. – Кто?

– Мама просила.

– Так маму и успокаивай. – Установленный контакт дал сбой.

Аня вскочила, звякнув тарелкой.

– Анют, я…

– Оставь меня в покое!

Она вылетела из кухни, провалилась в коридорную пасть.

– Твои ребята! – крикнул Антон темноте. – Накрутили себя!

Из туннеля никто не ответил.

– Черти, блин. – Антон сковырнул пивную этикетку.

Зеленоватое стекло отразило осунувшееся лицо. По столешнице, по бутылке и перебинтованной кисти скользили корявые тени клена.

Антону приснилась Марина. Она лежала на кушетке, Антон держал ее руку в своей руке, потому что видел такие сцены в кино. Хорошая сцена из голливудской мелодрамы. Настоящие отцовские чувства придут позже. Когда он впервые прижмет к себе спеленатую Аню – аккурат в тот миг. Но пока Аня обитает в утробе Марины, а Антон боится до дрожи, что будет плохим, никудышным отцом. Как его собственный папаша, пропойца, бросивший мать с пятилетним мальцом.

И будущий папа изнывал от тревог, он вцепился крепко – сильнее, чем надо, – в руку жены. Седовласый врач, который запросто прошел бы кастинг на роль седовласого врача в кино, водил трансдьюсером по блестящему от геля выпуклому животу Марины. На экране крошечное существо – головастик – плавало в околоплодных водах.