Чтение онлайн

– - Об удивительном вещаешь ты, странник! Как же можно расстаться душе с телом, которое не есть иное что, кроме как оболочка и вместилище для эфирной части нашего естества, и остаться при том живым и дееспособным? Доводилось и мне слышать о нечто подобном, когда великие маги путем долгого учения и сугубого воздержания и крайнего умерщвления плоти, а также употребление крепчайших опиумных эссенций и настоев смолы камедного дерева, достигали этой способности, но неведомо мне, оставались ли они после этого на земном круге существования и надолго ли человеческое в себе сохраняли... А будет тебе знать, что маги суть посвященные жрецы поклоняющихся чистоте огня, и образ их мыслей непостижим прочим. И чтут они чистоту во всем, чистоту в воздухе, и в воде, и в земле, а наипаче в огне, и когда черному Ариману сподобится умертвить кого-либо из их народа, не могут они хоронить тело ни по какому из известных нам обычаев, то есть ни бросить в воду, как то творят исповедующие Брахму жители Мохенджо-Даро, ни закопать в землю с богатыми дарами, женами и невольниками, как одетые в штаны и остроконечные шапки мехом наружу степняки, усеявшие ныне великие по протяженности земли и погубившие своими кривыми луками и изогнутыми стальными клинками цветущие некогда Бактрию и Согдиану, ни сжечь на костре, как поступают многие народы, считающие огонь очищением для души, ибо он уничтожает мерзостно воняющий разлагающийся труп и освобождает душу, и возносит ее в небо к престолу вседержителя... И вот, когда Ариман устроит свое злое дело и погубит кого-то из огнепоклонников-магов, они немедленно несут его в дом поодаль от селения, называемый кед, и нет крыши в том доме, и кладут усопшего прямо там, под открытым небом, дабы секли его дожди и высушивало солнце и дикие птицы слетались расклевывать плоть, а в местах, где такие птицы редки или не приучены питаться падалью, там держат голодных собак единственно для того, чтобы они питались мертвыми телами. И лишь после года срока, когда от тела останутся немногие кости, очищенные животными, солнцем, дождями и ветрами, сродственники усопшего могут прийти в кед и забрать эти кости для дальнейшего почитания, потому как веруют, что разложения в них больше нету, а лишь содержится малая частичка очищенной от праха души, и кладут с песнопениями толику костей в ящик, согдийцами именуемый оссуарием, или костевместилищем, и несут с великой торжественностью в свою родовую усыпальницу, которую называют хранилищем душ, и берегут ее место укрытия от посторонних старательно, а на ящике рисуют подобающие случаю картины из жизни их богов и великих людей... Но в том случае с Абусиром, как бы удивителен он не представился тебе, душа уходит из тела навсегда, ибо связь их хрупка и предназначена только на один раз за всю жизнь, и твоих слов, странник, о разлучении тела Абусирова с Абусировою же душою, я не слышу и не разумею.

– - Сократи твои речи, - довольно грубо отвечал мне странник, по всей видимости, неприятно пораженный глубиной моих познаний и широким кругозором выдающегося путешественника.
– Ибо что глупцу не объяснить словами, умный постигает с единственного взгляда на предмет. Поистине, мы все принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Нет мощи и силы ни у кого, кроме Аллаха, высокого, великого! И душа наша нам не принадлежит, сколько бы ты не утверждал обратного, а если ты примешься спорить, то не утруждай себя, а яви на деле хотя бы одно подобие из того, что ты наговорил нам. Ведь если скажет тебе мудрый "черное" на белое, мудрость твоя заключается в том, чтобы согласиться с мудростью того, кто мудрее тебя, не вступая в пустые пререкания, а если он скажет "белое", не спрашивай, почему его мнение изменилось, а прими его как дар благости, которая тебе недоступна.

– - Слушаю и повинуюсь, о странник, - не стал я спорить с ним, потому как спорящий с женщиной и помешанным сокращает свое долголетие и уничижает собственную мудрость.
– Но скажи, как получилось, что Абусир после пребывания в этих местах утратил свой покой?

И тут вспомнилось мне, что при найме его проводником в это путешествие, едва ему стоило услышать название Данданкан, как выразил он полное согласие с моими условиями, которые были хотя и справедливы, но суровы весьма, поскольку человек, идущий в услужение, отдает не только свои руки и голову, но и самого себя, как бы в неволю, и знающие люди редкой профессии, как банщики, способные отворять кровь, или лекари, умеющие исцелять дурные хвори и изгонять нежеланный плод из чрева неразумных женщин, также как владеющие даром отыскивать верную дорогу в пустыне проводники, горазды торговаться, предлагая свои услуги. Да, сказал я себе самому, а ведь ты не обратил внимания на поспешное согласие проводника, и не задумался, что движет им при таком случае. А вдруг это не проводник вовсе, а тайный наводчик свирепых пустынных бродяг-разбойников, убивающих не столько ради пропитания или роскоши, а больше из жажды крови невинных людей? Или способник какого-нибудь черного волшебника, для которого погубить караван есть сдержание обещания злому ифриту, джину или джиннии за ее дьявольское сладострастие? И я вынужден был вновь и вновь вопрошать себя - где были твои глаза и не затуманил ли ты свой ум чрезмерным употреблением маковой росы, изобильной в этих землях?

5

Видя явное мое замешательство и правильно истолковав для себя причину, из которого оно проистекало, странник едва заметною ухмылкой выказал себя, спутники же его оставались при этом безучастны. Размышляя о столь необдуманном отношении к проводнику, я, тем не менее, ни в чем не мог укорить его во время нашего долгого и нелегкого пути, разве что намедни он не сумел совладать с нахлынувшими чувствами и пал замертво, уклонившись тем самым от своих обыкновенных обязанностей на устройстве бивака - не обходил наш стан кругообразно, не окружал спальные места людей веревкой из верблюжьей шерсти против посягательства мелкой, но сугубо зловредной твари, каракуртом или черной смертию именуемой, не проверял качества источника и не делал обычных его должности распоряжений относительно топлива для костров и управления дымом сообразно направлению ветра и близости присутствия посторонних, имея в виду лучше превысить скрытность бдением чрезвычайным, нежели оказаться на виду возможного неприятеля. Но столь неумеренное поведение проводника имело свои основания, хотя и неизвестного мне свойства, и я с легкостию простил его нерадивость.

– - А не будешь ли ты так снисходителен, чтобы объяснить передо мной причины, подвигнувшие нашего проводника на столь утомительное путешествие в Данданкан?
– спросил я странника, на что тот ответствовал следующее:

– - Причины эти сокрыты в этом месте, о путник, и тебе не избегнуть встречи с ними такоже.

– - Но не будет ли лучше для меня и благословенно для тебя открыть тайну, в этом месте заключенную, ежели это не станет нарушением здешних законов или твоих обетов?

– - Всему свое время, о нетерпеливый! Не бывает так, чтобы вода реки из места истока оказалась впереди воды, впадающей в море! Не случается и так, чтобы месяц Байрам предшествовал месяцу Шабан. И нижние одежды не надеваются поверх бурнуса, а начинка пирога не кладется поверх его корки. И не бежит табун впереди вожака, и солнце с луною идут лишь назначенным им дорогою, а места своего не переменяют. Знаешь ли ты, что в хорошем разговоре не все говорится, а лишь то, что месту и времени подходяще?

– - Воистину, о благочтимый. Но ведь сказано - слово непроизнесенное что ребенок нерожденный, одно лишь сожаление порождает. И если есть препятствия для твоих слов, назови их мне, и я проникнусь пониманием твоего молчания и устыжусь собственной назойливости. А ежели таковых не имеется, тогда, сказав алеф, произнеси и бетел, покуда не скажешь последнего слова в своем повествовании. Ибо заповедано - не наливают молодого вина в старые мехи, так и тебе не подобает скрывать того, что может быть явлено, ведь в данном случае "может" означает "должно".

– - Что ж, - произнес странник и впился в меня своими темными глазами, коими, как я слышал, оные странники заклинают даже самых ужасных и ядовитых змеев, именуемых аспидами, которые свивают гнезда свои, змеенышей переполненные и ядом укрепленные, под некоторыми камнями, расположенными поблизости от тропы, идущей к водопою, и по временам, оголодавши, зело уязвляют истомленную жаждой скотину единственно для того, чтобы утробу свою удовлетворить.
– Что ж. Место нам выбирать не приходится, ибо я был здесь всегда, а ты пришел сюда, неизвестными силами влекомый, а то, что выпало в наугад брошенном жребии, то и судьбою предназначено. Так что первое условие, чтобы услышать тебе предначертанное, уже сбылось. Данданкан станет местом, где ты услышишь желаемое, не зная, к добру оно или же к худу...

– - Мудрые речи слышу я из твоих просвещенных уст! Назови же мне прочие условия в подобающем месте и соответствующем времени, - просил я странника.

Здесь я сделал знак своим людям разомкнуть ряды, и открылся проход к моему походному шатру, перед которым усердные невольники уже расстелили ковер для сидения и разожгли малый очаг для приготовления благословленного кофейного зелия. Там же в полном благоустройстве имелся изготовленный к употреблению кальян, удовольствия от которого я не разумею, но многие ориентальные жители, и среди них также и некоторые женщины, используют это странное устройство к полнейшему собственному удовлетворению и благодушию, отчего по моему распоряжению этот кальян всегда снаряжен наилучшим табачным листом, настоянным на яблоке и изюме, и выставляется подле меня при всякого рода переговорах. Там же стояли блюда, достойно изукрашенные и с приложением разных сладостей, употребляемых здесь вместе с кофе во время разговора. Невольники положили на блюдах горки темной самаркандской халвы и светлой тахинной, выставили турецкий лукум разного вида и аромата, особенно же именуемый рахат, почитаемый за образец сладостей, приготовили для желающих шакер-лукум и лепешки шакер-чурека, обсыпанные белым сахарным порошком, как афганские горы на горизонте снегом, поставили кувшины с охлажденным по мере возможности шербетом, который в каждом ином кувшине был другой, и благоухание мускуса и амбры возносилось там, как облака возносятся в небо. Только странник вряд ли имел способность по достоинству оценить редкое великолепие предложенных ему яств, поскольку славятся оные странники стремлением своим к полному умерщвлению плоти, отчего все плотские позывы становятся для них чуждыми и мерзкими. И, зная этот неоспоримый факт, я, по закону гостеприимства, предложил посланникам пройти к месту, где должны были иметь место наши переговоры, умышленно не отделяя странника от его спутников, ведь таким способом я показывал ему, что вижу его лишь первым из равных, в числе прочих насельников этого достославного оазиса. Странник же, нимало не чванясь, прошел за мной и уселся против меня на мягком хорасанском ковре, как если бы ему не впервой представлялась такая возможность, и спутники его, резким движением руки совершенно одинаково, как первый, так и второй, откинув подолы галабей, также сели на ковер по сторонам от странника. Обратясь к ним, я сказал:

– - Будьте спокойны, пейте на здоровье, вкусите плодов на пользу вашу, да пойдете вы по пути благоденствия!
– и посланники разом прижали руки к сердцу и склонились в положенном поклоне принятия и благодарности.

– - Каждая вещь достойна лишь в должном месте, - произнес странник.
– В сточной канаве нет чистого уголка, и жемчуг, в нечистоты упавший, сияния своего сохранить не способен. Недостойно серебро быть оправой для рубинов, ибо одно золото с ним ясностью сравнится. Не возлагай ножных браслетов на продажной женщине, нрава гулящего и распущенного. Не седлай мервским седлом ишака, все одно не изменишь его упрямого и своекорыстного нрава. Благовониям не украсить вони нужника. Здесь же гармония сочетает вкус, цвет и запах, подобно как звучание струны ребаба сочетается с декламацией рубайев, и не изменить в этом сочетании ничего без того, чтобы не разрушить их совокупную целостность. Напитки и кальян, сладости и ароматы, собеседники и прислуживающие им... Сказано же однако до нас - "Встречаюсь с ним, но не знаю, кто он. Говорю с ним, но не знаю его имени." Назови же свое имя и звание, о украшающий это сияющее место!

Я же склонил голову в пристойном поклоне, указывая, что понял и оценил изысканную речь странника, изложенную на фарси, и в свою очередь отвечал:

– - Воистину так, сказано же - гоните обезьян с пира, а собак из храма! И еще сказано сияющим Абу-Новасом - врага удостою узорчатого булатного клинка по силе его, лошади приличествует шелковая плеть, невольнику нерадивому и вороватому - розги и колодки на шею, а женщине, чей стан пленил мой взор - синдийская кисея и жемчуга на руки. Ибо одна вещь другую дополняет, порождая гармонию, и иная вещь без другой не существует, ибо разрушается гармония. А иная вещь противоположна другой, и если насильственно соединить их, нарушится равновесие и красота поблекнет, и сила пропадет, и нежная музыка окажется ревом ослов, а изысканные яства запах тлена приобретут. Мудрость твоя явила нам, что торопясь успеть все, не делаешь и того, что мог бы сделать. Дозволь же мне, недостойному, открыть свое имя и сказать тебе, зачем и как я оказался в этом месте со своими людьми.