Чтение онлайн

Многие, обращаясь в дзен, затрудняются осознать невысказанную мудрость сего учения и недоумевают, как такое вообще возможно, чтобы мудрость не имела какой-то словесной оболочки, ведь все прочие верования основаны именно на книжной премудрости, вплоть до того, что свод символа веры в них так просто и именуется - Книга. Как предаваться размышлению, не имея пред собой некоего канона, неужли всякий раз, медитируя, дзенский последователь мысленно творит в себе самом канон, а отвлекаясь - канон сей исчезает бесследно? И как же тогда традиция, что есть основа всякого учения, продлеваться может? Происходит сие от непонимания сути учения, вернее же, от неспособности, многим, к сожалению, присущей, отделять звучание слова, что изначально некую ложность в себе несет, от мысли, слову подлегающей. Речь - клевета. Молчание - ложь. За пределами речи и молчания есть выход. Мысль изреченная есть ложь, сказано древними, означает же сие, что всегда глубины слова недостаточно для глубины мысли отражения, и в том суть его непреходящая и непреодолимая есть, и противоречие, и разочарование, и досада в том сокрыты. Потому и утверждается, что "где есть истинное понимание, там слова не нужны, излишнее подавляет суть. Один цветок лучше, чем сто, передает цветочность цветка." Разве не истинная мудрость в том, что "одна стрела сбивает одного орла, а две стрелы - это уже слишком много"?

Стоит устам захотеть рассказать -

и речь умирает.

Стоит разуму захотеть понять свой исток -

и мысль умирает.

Рассуди же, о вдумчивый слушатель мой, разве древо не является древом, не будучи названным каким-нибудь словом, а ведь у каждого народа, и ты знаешь сие по странствиям своим, как и я сам, что в каждом языке именование одного и того же различно, но предмет по этой причине качеств своих не меняет! Вот, есть река, имеющая исток в стране одной, где говорят на одном языке, и это страна гор, вот она течет в начале пути в предгорьях, где живет другой народ, говорящий на другом языке, а вот она в среднем течении разливается в иной стране, а потом еще в иной, люди которых враждуют и убивают друг друга, и говорят на различных наречиях, и веру разную исповедуют, а вот река при впадении в море широкою дельтою лежит в другой стране, и там говорят иначе - но перестала ли быть вода иною, хотя все именуют ее инаково? Природа воды суть ее природа, и не другое, как ни назови ее, а что невыразимо в словах, неистощимо в действии. Проникнуть же в окружение твое до такой степени, чтобы сокрытое и неявное, невыразимое и неосязаемое, не имеющее слов в языке твоем, возможно лишь при условии глубокого размышления о том, предоставив себя руслом для потока неясных мыслей, проистекающих из самых обыкновенных вещей, как цвет листа или простая форма сосуда, и прислушиваясь к ощущениям, который сей поток внутри тебя рождает, возможно есть, что разберешь в их бормотании и откровение.

Где кончаются дороги мысли -

там начинай внимать.

Где слова перестают выражать -

там начинай созерцать.

Как верить словам, хотя бы и облеченным в форму традиции, и освященным свидетельствами достойнейших и знаменитейших людей? Неужто ты уверовал, что мудрость всегда заключается в словах победившего в споре? Разве не встречал ты: три человека удостоверяют, что черепаха - это черепаха, указывая на лягушку. Утверждением ничего нельзя утвердить, отрицанием ничего нельзя отвергнуть.

Однако же, умоляю тебя, не отрицай и очевидного. Не в силах изменить природу предмета, назвав его именем другого, как не изменить холода льда, назвав его огнем, способно изменить, и совершенно обратить в противоположность словесными эскападами, многие другие вещи. Вот, как ты почасту наблюдал, в одном месте люди называют нечто - это добро, тогда как рядом то же самое называют не иначе, как - это зло. И столь же нередко меняют имя добра на зло и наоборот, руководствуясь своекорыстным интересом, или в пользу некоей сиюминутной пользы, что изменяет и сам предмет сего, его свойства и, увы, его значимость и полезность. Ты и сам испытал, когда твой род, бывший кладезем мудрости, в одночасье объявили зловредством и бедою племени и почти истребили, да и сродственники твои, уходя в разбойный набег, убеждали себя, что взятие крови чужой и достояния чужого - добро для них. Знай же, то, что происходит из слова, словом же и изменяется, ибо его природа такова. И слово не есть истина, а лишь знак, ее скрывающей из-за неумения людского проникнуть в ее суть. Густой туман не скрывает благоухания цветов, но для приверженного словам истина прячется в их оболочке, а слова слагаются в книги, а книги - в учение, которое вынуждено уже не объяснять истину, а объяснять словами другие слова. Где уж там до истины!

Одну фразу, существующую до слов,

не передадут и тысячи мудрецов.

Одна нить перед нашими глазами

не прервется целую вечность.

Сутью дзен является отсутствие необходимости определять словесно что бы то ни было, постигая учение. Отрицая значимость слов для понимания его истин, книги, впрочем, весьма немногочисленные, в которых содержатся некоторые мысли из круга дзен (именно некоторые - потому что понимание есть личный опыт каждого из адептов), называются умышленно приниженно, как, к примеру, "Собрание камней и песка", "10 буйволов" или "Врата без входа", что, замыслом собирателей, должно показывать малозначительность слова для постижения сути учения. В подтверждение сего, "Собрание камней и песка" излагает рассказ о прощании Бодхидхармы с учениками своими, которых он взращивал девять лет в стране Хань, прежде чем принял решение вернуться в место своих истоков - у каждого из них Бодхидхарма спросил, что есть истина?

Дофуку ответил: "По-моему, истина находится вне утверждения или отрицания, так как это лишь путь, по которому она движется".

Бодхидхарма произнес: "У тебя моя кожа".

Монахиня Содзи ответила: "По-моему, она подобна взгляду Ананды на землю Будды - он увидел ее однажды и навсегда".

Бодхидхарма сказал: "У тебя моя плоть".

Дойку ответил: "Четыре элемента - свет, воздух, жидкость и твердое тело - пусты, а пятый - не вещественен. По-моему, невещественность и есть реальность".

Бодхидхарма сказал: "У тебя мои кости".

Наконец, Эка склонился перед учителем и остался в молчании.

Бодхидхарма возликовал: "У тебя моя сущность".

Не знаю, смог ли ты, о благословенный, удостовериться хотя бы в чем-то, в чем я старался убедить тебя посредством моего неумелого рассказа, ибо талант мой невелик, а речь - косноязычна. Но и моими недалекими мыслями я уверовал - имя или, если хочешь, слово отражает сущность предмета лишь в сознании твоем, а сама суть лежит вне словесного описания. По сей причине молчаливое размышление, именуемое медитированием, вероятно, стоит ближе к откровению, нежели многоречивые моления и жалостливые песнопения, а также и фимиам, воскуряемый богам. В конце концов, многие религии почитают имя бога не то, чтобы запретным знанием, но открытым лишь посвященным, что означает отсутствие такой уж насущной необходимости знать истинное по имени, дабы обращаться к нему.

Встречаюсь с ним, но не знаю, кто он.

Говорю с ним, но не знаю его имени.

Говорят же - тысячу раз произнеси ложь, и она станет истиной. Пускай хоть и отчасти, но сие утверждение верно - слово изреченное, многократно повторенное, проникает ужом и гадюкою в умы, и там откладывают ядовитые плоды свои, и вот уже ты видишь результаты их - почитаемое ранее за добро принимается за злое и недостойное дело, и почти неизбежно проливается кровь, оправдываемая не пониманием сути вещей, а трескучими словесами. А универсум как был, так и есть, и сокрытая в нем истина неизменна, независимо от поименования ее или же оставления без названия. Правдоподобно, ежели признать молчание истиной, а говорение - искажением ее, и справедливо углубляться в размышление о сути вещей вместо того, чтобы говорить о ней. Тот, кто думает, что обладает сиятельной мудростью, едет впереди осла и позади лошади. Он действительно способен лишь превозносить себя и свою ученость, не задумываясь о том, что есть что, и какое отношение его знание множества слов имеет к изменению погоды или падению листа клена в октябре. Да, ты знаток всех деревьев в лесу, но что от того деревьям? Ты ведаешь, что пламя горит, пожирая в одно и то же время дрова и воздух, но предскажешь ли, когда и куда полетит самая малая из искр его? Ты знаешь, что из соития рождается дитя - но каким первым словом откроется речь его?

Неведомый дзенский монах сказал мне на глупый вопрос о просветлении его: "Я полностью сбросил свою кожу. Осталось одно подлинное естество". По размышлении, не могу ничего сказать сверх того, и в молчании удаляюсь.

Мой опыт в учении дзен был и краток, и совершенно недостаточен, так что я постиг лишь лежащее на поверхности. Вскорости подошло время, когда меня выслали из Ямато (а надо сказать тебе, что за иноземцами там учиняют совершенно настойчивый надзор, так что каждый шаг известен властям, и также строго блюдут дозволенный срок жительства на их землях, хотя как это согласуется со столь почитаемыми в тех краях дао и дзен, остается вне моего понимания), и я был принужден взойти на корабль и возвратиться на материк, куда и был доставлен чаяниями морского капитана, на которого властями возложена была должность препроводить меня прочь из страны, что он и исполнил с тщанием великим и некоторыми заботами относительно моего благополучия в дороге, поскольку получил приказание доставить меня живым, и бог весть, что могло бы произойти, если бы его о том не уведомили по умыслу или по небрежению. Странствие мое длилось ровно столько же, сколько и путь в страну, проделанный мной несколько ранее, и я не претерпел ничего, сверх обыкновенных затруднений. Думается мне, что в обратной дороге я даже меньшие горести испытывал, так как много и настойчиво размышлениям предавался, пытаясь осознать, что же такое вынес я из этой закрытой страны, в кою нелегко попасть, и сложно выбраться. То ли откровение снизошло на меня, то ли даром потрачено весьма значительное время, что можно было бы употребить и на иное занятие? Верно ли, что принимая наставления, я тщился постигать их исток, не примеряя их собственными мерками, и тем самым весь мой прежний опыт, а я не подниму руки, дабы перечеркнуть его накрест, признав бесполезными усилиями, никоей стороной не прикоснулся к открытому в дзен?

Размышляя так, я почти и не обращал внимание на корабельную жизнь и на превратности морского пути, и пришел в себя уже только в синдском порту, куда пристал корабль по каким-то своим надобностям, а может, и без оных, имея намерением своим лишь избавиться от присутствия моего, что и было произведено к удовольствию капитана при первой открывшейся возможности. Очнувшись же на твердой почве, побуждаемый знакомыми с младенчества запахами и звуками и вынужденный отойти от морского побережья, я отыскал некое укромное место своего пристанища, в коем имелся источник воды и некоторые растения, вполне достаточные для напитания тела моего, и уж там, оторвавшись от отвлекавшего меня народу, смог углубиться в размышления - что же открылось мне, и открылось ли?

Прихотливый человеческий ум, каким бы языком не принудил его выражать мысль окружающий народ, обыкновенно в самом скором времени осознает, что помимо его собственной частной воли наглядно проявляет себя и нечто, неуправляемое и не поддающееся пониманию, некая сила, некая мысль, преобладающая над всем прочим волеизъявлением и приложением сил, даже и соединенных, но человеческих. Что есть сила и воля, происходящая, как говорят - свыше, а на деле - неизвестно откуда, знать не дано, достойно есть хотя бы приблизиться к пониманию того, что сила эта некая внешняя, и к человеку имеет отношение в той же самой степени, что и к любому иному явлению или предмету, и человек не есть избранник ее, но и самый презираемый из всех скотов в той же мере создание этой силы, и не в честь представлять так, будто бы во власти людской понять ее природу. Имен этой силе назначено человеком мириады, ее называют Провидением и Аллахом, Брахмой и Иеговой, Яхве и Уицилопочтли, Ма и Анубисом, Зевсом и Ярилой - но что тебе в имени, если оно ничего не говорит о сути? И я спросил себя: что же в итоге есть?
– Боюсь, все странствия мои привели меня к одному - искать истину сподручно и верно не вне себя, а внутри, не отрицая, но и не превышая единства своего со всем универсумом, и не тщась объять необъятное и утверждать, что вот она, истина, открыта и ясна, и у тебя есть право толковать все, что с нею связано. Наверное, я не сумел открыть ничего нового, что не было бы найдено прежде меня, и лишь себе самому постановил известное загодя: человек, который не знает, кто он сам, не узнает и веру в бога.