Чтение онлайн

— Кто пустил? — спросил начальник пионерлагеря. То есть, детдома.

— Самовольно! — отрапортовал Суржик.

— Не положено!

— Если нельзя, но очень хочется, то можно!

— Демагогия! И нарушение, понимаешь, внутреннего распорядка!

— Союз писателей приветствует вас! — доложил Валера. И на всякий случай отдал некое подобие чести. Козырнул, так сказать.

— Писатель?

— Так точно! Детский. Валерий Суржик.

— По какой надобности?

— Командировка. Опыт воспитания молодежи. Описать и передать другим. Как эстафетную палочку. «Тимур и его команда», «Школа мужества» и все такое, — с комсомольской убежденностью в голосе заявил Валера. Когда надо, он и это умел. Актерство в юности не проходит даром.

— Время собирать камни! — для пущей убедительности добавил Валера.

Взгляд начальника оставался тем же суровым.

— «Мальчиш-Кибальчиш»? Одобряю.

Суржик достал из дипломата экземпляр своей книги, протянул «Евстигнееву». Тот взял «Отважного муравья», небрежно пролистал несколько страниц.

— Вы случаем не… педерас? — подозрительно спросил он. — Среди писателей очень процветает это явление. Особенно, которые вокруг детей увиваются.

«Сходу в лоб закатать или погодить?» — с тоской подумал Суржик. Но, преодолев искушение, вежливо поинтересовался у дубля артиста Евстигнеева:

— Сколько воспитанников у вас в подчинении?

— Шестьдесят семь.

— Поровну? Мальчики-девочки…

— Тридцать семь девиц. Парней тридцать.

— Обучение, проживание — раздельное? — продолжал с напором Суржик. Он давно усвоил истину. Главное, ошеломить вопросами. Не упускать инициативу.

— Не хватало, чтоб они спали в одной палате! — рассудительно отвечал «Евстигнеев», листая книгу Суржика, — Им только дай волю. Такой разврат пойдет по детскому дому, разнесут по бревнышкам. Контингент сложный.

— Понимаю вашу озабоченность!

— Почему «Отважный муравей»? — спросил он, захлопывая книгу. — «Отважный пионер» было бы лучше! Патриотичнее!

Фамилия «Евстигнеева» оказалось, совсем наоборот, Варфоломеев. Андрей Иванович Варфоломеев. Но от этого не было легче.

Идиотизм происходящего усугублялся с каждой минутой.

Кабинет директора детдома являл собой отделение местного краеведческого музея. Не меньше. Эскпозиция, по стенам и стеллажам просторного кабинета отражала славные времена социалистических соревнований. Пятилеток в четыре года. Первенства в космосе и в области балета. Портреты основоположников, Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, отличались чудовищно густыми бровями. И суровыми взглядами. Каждый чем-то отдаленно напоминал Брежнева. Явно местный художник поднаторел в написании именно Генерального секретаря ЦК КПСС.

Словом, каждый, входящий в кабинет, должен был ощущать трепет.

Суржик и Варфоломеев-Евстигнеев сидели в креслах. Каждый на своем месте. Как и положено. Варфоломеев-Евстигнеев за массивным столом, писатель Суржик перед оным. С блокнотом в руках.

— Ваше педагогическое кредо? — спросил Суржик.

Начальник Варфоломеев-Евстигнеев крякнул. Очевидно, недолюбливал слово «кредо», но ответил. Четко, как и подобает отставному военному:

— Дисциплина, дисциплина и еще раз — дисциплина!

— Слышал, в вашем «Журавлике» культивируют гармоничное развитие личности. Приобщение к музыке, поэзии, живописи…

— Это все игры Лоры Гонзалес, прежней директрисы. Царство ей небесное! Танцы, шманцы, обжиманцы.… Между нами, распустила она воспитанников до невозможности. Главное в воспитании — что?

— Дисциплина! — не моргнув глазом, ответил Суржик.

— Труд! — подняв вверх указательный палец, заявил директор. — Все беды, преступления, извращенчества от лени. От безделья! Если воспитанник ленится…

— В карцер?

— Без колебаний!

Суржик сделал вид, будто что-то отметил в своем блокноте.

— Меня интересуют выпускники? Как складываются судьбы? Кто кем стал?

— По разному.

— Есть, кем гордиться?

— В должности директора я всего четыре года. Не скрою, отдельными выпускниками можно гордиться. Нашу «Аллею Славы» наблюдали?

— Почему среди них нет звезды эстрады Надежды Соломатиной?

— Да, какая она «звезда»? — поморщился Варфоломеев-Евстигнеев.

Директор зачем-то оглянулся по сторонам и навалился грудью на стол.

— Не для печати. Строго между нами.

Суржик понимающе кивнул. Тоже чуть наклонился к «Евстигнееву». То бишь, Варфоломееву.

— Позорная страница нашего учреждения. Насквозь аморальная девица! Порочная и распущенная! С двенадцати лет вступала, понимаешь, в незаконные половые взаимоотношения. Есть свидетели. Её даже в специнтернат собирались оформлять. Неудивительно, что она на эстраде оказалась. Самое ей там место.

— Не любите эстраду?

Евстигнеев-Варфоломеев чуть не задохнулся от возмущения.

— Вы что, телевизор не смотрите!?

— Очень редко, — успел вставить Суржик.

— Распущенность хуже, чем на западе! Сплошные педерасы и эти, которые женщина с женщиной! И главное, все крупным планом показывают! В цветном изображении! Вы что там себе в Москве думаете? Куда мы призываем нашу молодежь!? Где будет наше светлое будущее!? — грозно вопрошал начальник Варфоломеев-Евстигнеев.

«Думал, такие уже вымерли!» — мелькнуло в голове Суржика. «Вместе с дирижаблями и двухместными велосипедами!».

— Мне говорили, Надя Соломатина не такая, — с самым искренним сомнением в голосе пробормотал Валера.

— Не такая!? — возмутился начальник Варфоломеев-Евстигнеев. — Она как раз еще хуже других остальных! Три раза побеги устраивала. Индивидуальные и даже групповые. Все задокументировано. Могу ознакомить…

— Верю на слово! — с беспредельной искренностью заявил Суржик.