Чтение онлайн

— Не вопрос, Вадим Тиберьевич! Обоих отлично знаю. Э-э… Анонимно учить? В том смысле, что безадресно?

— Только так. Иначе воспитательный эффект будет сведен к нулю, иначе они воспримут наказание как месть и не более того. Придрался к антиобщественному поведению — отлупил за милую душу. Лучше сам, не передоверяя благое дело в равнодушные руки. Счет в банке открыл? Что-о?.. То есть… Вадик… как это — «еще нет»? Я такого подхода не понимаю. И не приемлю.

— Вадим Тиб… Но я… — Мент Захаренков вскочил из-за стола и склонился, прижав руки к груди, к Тушину, пересевшему в это время в кресло возле журнального столика. Поза для разговора со стариком была неудобная, тот сидит, нога за ногу, лишний раз не шевельнуться, ступню ему не задев, и свет от торшера прямо в глаза… — Но Вадим Тиберьевич, позвольте объяснить! Вы же сами тогда попросили подождать, обещали подсказать — где лучше открывать, чтобы нам с Вами обоим удобнее было! Я давно готов, честно! Только вашей отмашки и ждал!

Неплохо реагирует. Как говаривалось в дореволюционных гимназиях: вэ-у, весьма удовлетворительно. Военные, менты, эмчээсы и прочие служивые, добровольно живущие в условиях жесткой властной вертикали, особенно податливы на вербовочную дрессуру, а Фунтик-то, вдобавок, подогрет по самую фуражку дарами настоящего и обещаниями будущего. Очередной индикативный тест проведен и пройден успешно, можно чуть ослабить ухват, погладить вдоль шерсти.

— Да? А разве я еще не сказал — где именно?

— Нет, ей-богу нет! — Я и то удивился на твою небрежность. Видимо, кто-то из нас забыл, скорее всего я, извини. Банк московский, филиал, не из видных, но вполне добротный, туда мне одна войсковая часть под номером три, три, девять… впрочем, запамятовал, под каким-то пятизначным… доппенсию посылает. Мне-то очень удобно — буквально через сквер перейти. Там и открой, подозреваю, что нам с тобой это может пригодиться. Знаешь, где это?

— А-а! Знаю, конечно знаю, Вадим Тиберьевич! Мы его еще БДСМ-банк называем.

— Мы — это кто? Милиция?

Вадим Захаренков хохотнул дурашливо и вильнул взглядом.

— Нет, я, мы с Иркой, другие ребята… Это такой молодежный сленг, просто по созвучию.

— Не слыхал. Ну, поскольку я давно уже не молодежь — позволь уж мне оставаться при своем старческом жаргоне. — Тушин знаком попросил Вадима долить ему чаю, а сам опустил пальцы левой руки к клавиатуре и незаметно вставил четыре буквы в полоску стикера на рабочем столе ноутбука. Иначе забудутся, память ни к черту.

Когда-то давно, давным давно, еще при советской власти, Вадим Тиберьевич робко мечтал о светлой, безмятежной старости, о тихой гавани, в которой не надо будет заботиться ни о хлебе насущном, ни о судьбах Родины, а просто доживать свой век, смиренно встречая в своем доме каждое новое утро, радуясь тому, что оно пришло, и что привело с собою солнышко, или мелкий безобидный дождик из хмурого облака, или буйную метель за хорошо утепленным окном… Не дождался. Вместо этого приходится, стоя двумя ногами в могиле, спешно сколачивать организованную преступную группу, сиречь банду, во главе с номинальным лидером по кличке Фунт, используя для этого все доступные человеческие отбросы и никому не нужные отходы бытия: ментов, наркоманов, подкупленных чиновничков, связистов, хакеров, прежний опыт, собственную старость… А как же? Тут не до сантиментов: даже перспектива скорой смерти в престижной квартире, могущей кому-то обернуться неожиданным наследством, должна послужить делу… делу очередного спасения несчастной Отчизны… — Хорошо, Вадик, ступай, я тобой доволен, как обычно. Матушке привет, а Ирине… по обстоятельствам, смотри сам… Если у тебя с ней серьезно… Тогда тем более незачем прогружать невесту мужицкими заботами и деловыми знакомствами. Я могу судить только по фотографии, что ты мне показывал, да и то лишь по одной, однако, исходя из увиденного и с твоих слов, мне показалось, что это достойная тебя девушка, умная, красивая и не мотылек. Веселого тебе вечера!

Поздней ночью, по часам — без четверти два, Вадим Тиберьевич вернулся из котельной, чуть живой от забот и событий долгого дня, но весьма довольный: все намеченное добыл, передал, установил, настроил… Уже сидя на кровати, Вадим Тиберьевич вдруг встрепенулся и побрел сквозь великую усталость в комнату, к ноутбуку. Что за птица такая — бэдээсэм, знает ли ее поисковик?.. Это аббревиатура… Ого-го! Еще как знает!.. Это, выходит, что Вадик Фунтик со своей подругой склонны играть в садо-мазохистские игры… Закладочку для досье! Ну и что получилось? Хорошо это, или плохо? Вредно, или полезно, или нейтрально для дела?.. Тушин, против обыкновения, оставил ноутбук включенным (пусть антивирус поработает по полной программе, файлов много, файлы большие, хватит до самого утра осматривать) и вернулся в спальню. Прочь дела и мысли. Утром он проснется, если проснется, и на свежую голову, осмыслив события ушедшего дня, составит план грядущего. Так будет правильно, силы надобно беречь.

Паника — это напуганная суета. Существует сей социальный феномен давно, родился еще при динозаврах, а то и раньше, набрав особенную силу и размах во времена правления homo sapiens. Болеют этой стадной болезнью животные и люди, вместе и поодиночке, обоснованно и сдуру, все или почти все, ибо есть редкие исключения: например, никогда и никому из знающих Валерия Петровича Меншикова не довелось видеть его напуганным или, хотя бы, суетливым. То есть, разумеется, все человеческие состояния, чувства, привязанности, страхи присущи ему в полной мере, но он умеет держать их и себя в руках, и ни одна катастрофа в мире не способна ввергнуть в панику Валерия Петровича Меншикова, воина-флегматика, ученого, отца семейства и просто матерую человеческую глыбу. Иное дело его обожаемая подруга, жена и мать троих детей, Марина Леонидовна Меншикова. Сценка разыгралась ровно за сутки до «кофейного» рандеву лука и Меншикова-старшего.

Марина мечется босая по квартире, прическа растрепана, итальянский шелковый халат (на медовом поле алые цветы) полураспахнут, да так широко, что из под него то и дело выглядывают на свет божий розоватые соски небольшой, но упругой, почти девичьей груди, дорогая косметика размазана по мокрым щекам… Дети никогда в жизни ее такой не видели и никогда не увидят, они даже представить не в силах, что мама, их родная всесильная мама, которая может быть доброй, ласковой, строгой, смешливой, аристократически холодной и даже надменной — способна бегать из комнаты в комнату растерзанным чучелом и рыдать взахлеб, хватая по пути и швыряя в стены и об пол предметы, что имели несчастье попасть в ее холеные ручки… Истерика и паника, обильно орошенные слезами. Уже два акриловых ногтя сорвано, а ей все никак не успокоиться… Гламурный журнал с женскими историями вспорхнул испуганно и ударился спиною в настенный ковер, тут же срикошетил; журналу ничего, а фигурки нэцкэ с полочки темно-вишневого цвета — горохом на паркет вслед за журналом, и врассыпную! Полочку перекосило, шурупы выглянули из белых ложбинок, образовавшихся взамен отлетевших щепочек — полочку теперь менять. Однако, не все предметы испытывают на себе столь жесткое воздействие хозяйки: парфюм, например, не пострадал, новенький эппловский коммуникатор — тоже пощажен… Марина Леонидовна Меншикова крепилась изо всех сил почти до конца трапезы, но — прорвало, наконец. Валерию Петровичу Меншикову пришлось самому наливать себе чай, размешивать сахар, намазывать на хлеб желтоватое вологодское масло. Обеденный перерыв скоро закончится, но Меншиков как-никак завлаб, он может себе позволить задержаться дома, по важным семейным обстоятельствам, главное — предупредить на службе, а это только что сделано. Пропустить кусок рабочего времени — без проблем, глубоко вздохнуть раз, другой и третий — тоже допустимо, а бегать по квартире с бессвязными выкриками и заламывать руки — нет, не имеет права, ибо глава семьи.

— Дети где? Младшие?

— Я их… в приказном порядке отправила… к маме, до вечера. Покормила, разумеется… Думала, хоть ванну приму до твоего прихода, успокоюсь чуточку… Нет, я просто не могу-у-у!.. Валера, я не могу!!!

Меншиков аккуратно встряхнул домашнюю, вышитую цветочками салфетку, вытер ею губы, отставил подальше на стол пустую чашку, мягким и точным хватом поймал за руку пробегавшую мимо него супругу, повлек к себе. А она, похоже, только этого и ждала: едва не с разбегу вспрыгнула к нему на колени, обхватила руками бычью мужнину шею и зарыдала с удвоенной силой.

Тимка. Старший сын Тимофей — допрыгался, принес в дом ситуацию: ему осенью в армию идти, а он вдруг стал будущий отец! Симпатичная, но ничем таким особенным не выдающаяся девица, по имени Ольга, познакомилась однажды на дискотеке с Тимкой, молодые люди обменялись телефонами, созвонились, встретились, раз-другой — и вот он уже без нее жить не может! Каждый вечер у них свидания, а никто другой ему больше уже не нужен! Леночка Штольц — такая хорошая девушка, и родители симпатичные, приличные люди, и на юридический поступила, и еще со школы нравились друг другу, и вообще… А тут вдруг эта, непонятно из какой подворотни вышла! Худющая, совершенно невзрачная, закончила в прошлом году самую обычную школу, работает где-то в бухгалтерии райисполкома, старшим помощником младшего писаря… разве что не курьером. Жилищных условий нет, семья неблагополучная, пьющие они там. Хорошо хоть не курит и, вроде бы, ничем таким, в отличие от родителей… Третий месяц. Аборт делать наотрез отказывается… и этот, вслед за ней, то же твердит. Ну конечно, он такой… он неопытный, совершенно без иммунитета против… он доверчивый, как теленочек, а она… пролезла без мыла… заявление подали… Ему только-только восемнадцать исполнится…Что он в ней нашел???

— Ни хрена себе теленок. А раньше ты чего молчала? Я-то видел, что он вроде бы как остепенился, все с одной, да с одной… И насчет серьезных намерений стал догадываться. Но и всё. А тут вон какие перлы обнаружились.

— Я сама… только сегодня утром всё узнала! Я наивно думала — пройдет у него, что… очередная, ненадолго… — и вдруг на тебе!

— А сам он где? — На Васильевском, у мамы… спрятался. Бабушка Лена, оказывается, их покрывала… всё пирожки им пекла… Я велела ему домой идти — ни в какую! Сегодня их там, у бабушки, целый комплект: то никого нет, а то все трое… А может, и четверо… с половиной. Наш Тимочка, понимаешь ли, тебя боится… огорчить. А меня не боится, мне доверил… почетную функцию вестника. Мамочке, оказывается, можно признаться. По телефону. Мамочка у нас такой громоотвод, что… За что!.. За что мне это все!.. Нет, вот, за что???

Меншиков поочередно поцеловал жену в глаза и в носик, стал ее укачивать, убаюкивать, поглаживать спинку и за ушком, когда же она временно успокоилась в привычном гнездышке из мужниных объятий, попросил ее изложить все, что ей на этот момент известно.

Изложила, не в силах удержаться от горьких комментариев, а потом опять зарыдала, но уже тихонечко, словно вместе с рассказом ее покинули последние силы. Но муж, проживший со своей любимой женой большую и лучшую часть жизни, знал, что это впечатление обманчиво, что сил у Рины более чем в достатке, просто одни ураганы ровно бушуют, а другие порывами.