Чтение онлайн

– Паша, покровительствуемый судьбою, – сказал он, стоя у его изголовья, – гении ислама поторопились повиноваться твоему преданному рабу. Встань, ожидания твои исполнились. Ступай любоваться восхитительным дворцом, который я соорудил для твоего величия на вершине Кудиат-эль-Сабуна, ты найдешь в нем собрание всего, что может придумать человек самый занятый земными наслаждениями: блестящие залы для царственных пиршеств, благоухающие сады для мечтательных прогулок, светлые фонтаны для отражения прелестей твоей фаворитки, свежие гроты для наслаждения в мраморных ваннах приятностями прохладных струй – я не забыл ничего. Чтобы угодить тебе, я создал истинный рай и, чтобы ни один смертный не мог оспаривать у тебя полного им обладания, я предал его покровительству непреодолимых чар. Как скоро я покажу тебе, как действовать талисманом, ты сделаешь таинственное жилище это неприступным для всех.

– Хорошо, – сказал Эль-Хаджи-Мехеми, протирая глаза и не веря, что не спит. – Сегодня утром с восходом солнца я осмотрю твое произведение.

Астролог ушел в дежурную комнату и растянулся на софе, бормоча никому не понятные слова. Остаток ночи прошел для паши в бессоннице тревожного ожидания. Лишь только первые лучи солнца ударили в вершину горы Бу-Зариах, он встал, совершил омовение и молитвы и верхом поехал на Кудиат-эль-Сабун, сопровождаемый небольшим числом преданных слуг. Вместе с ним ехала его прелестная пленница, а впереди шел дряхлый астролог, опираясь на жезл, украшенный иероглифами.

В продолжение переезда Эль-Хаджи-Мехеми раскрывал сколько мог шире глаза, ожидая ежеминутно увидеть наружную стену и башни своего чудного дворца. Однако ничто не показывалось.

– В этой-то способности оставаться скрытым от всех глаз и заключается безопасность этого убежища. Очарованный дворец представится твоим глазам не прежде, как когда мы перешагнем за порог его.

После этих слов подъехали к портику, сооруженному перед четырехугольной башней. Чародей указал паше на символические фигуры.

– Вот, – сказал он, – талисманы-хранители этого земного рая. Пока эта мраморная рука не схватит ключа, никакая земная сила, никакая магическая тайна не одолеет владыку этих мест.

А между тем, как паша дивился этому диву ибрагимова знания, прекрасная пленница, увлекаемая любопытством, погнала своего черного мула вперед и проехала под портиком.

– Теперь мы квиты, – воскликнул астролог, бросаясь между ею и пашой. – Вот цена, которую ты обещал мне, и я приглашаю тебя сдержать свое слово, уступив мне по уговору, ношу первого вьючного животного, которое переступит через порог очарованного дворца.

Эль-Хаджи-Мехеми громко захохотал при этой шутке, по его мнению, Ибрагима, но когда тот с важностью повторил те же слова, пашой овладел гнев и, поднявшись в стременах и стиснув рукоять ятагана, он воскликнул:

– Абу-Агиб, перестань неосторожно шутить со мною! Знаю, чем я обязан святости клятвы. Правда, я обещал тебе ношу первого вьючного животного, и сдержу свое обещание. Итак, пошли взять в моих конюшнях сильнейшего мула, выбери в моей сокровищнице все, что хочешь, и когда он согнется под ношей, вели тащить его сюда живого или мертвого. Но берегись поднимать новые претензии на женщину, на которой покоились мои взоры…

– Оставь у себя свое золото, алмазы и парчи, – возразил астролог громовым голосом. – Что мне в твоих ничтожных богатствах? Наука, создавшая для тебя чудеса, могла бы также собрать у ног моих все богатства царей и великих земли, если бы богатство имело какую-нибудь прелесть в глазах философа, живущего уже только в прошедшем. Оставь у себя проклятые сокровища, награбленные хищничеством и кровопролитиями, но решись исполнить свою клятву прежде, нежели я принужу тебя к этому.

Молодая пленница, наклонясь над мулом, с насмешливостью окидывала взглядами влюбленных стариков.

– Ты принудишь меня? – возразил Эль-Хаджи-Мехеми, пылая гневом, но прикованный к месту взглядом Ибрагима. – Какие законы смеешь ты предписывать мне за слишком великодушное гостеприимство мое? И с которых пор безумный бродяга, земной червь смеет восставать против своего повелителя?..

– Ты мой повелитель! – прервал его вдруг астролог с диким смехом, потрясшим портик и двор. – Ты мой повелитель? А давно ли мелкий деспот уголка Могреба считает себя в состоянии бороться с могуществом человека, владеющего книгой Соломона? В самом деле, великий повелитель Алжира, да сохранит меня Бог от борьбы с твоим гневом! Прощай! Царствуй сколько хочешь, но не жди от меня более ни помощи, ни совета! А я отправляюсь в самый дальний уголок моего приюта помышлять о людской неблагодарности за благодеяния.

Сказав это, он схватил одной рукой узду лошака, на котором сидела пленница, другой ударил оземь жезлом и быстро исчез со своею добычей в пропасти, которая закрылась за ними, не оставив и следа.

Пораженный этим непредвиденным приключением, Эль-Хаджи-Мехеми долго оставался безмолвным и неподвижным. Очнувшись, наконец, он начал изливать свою горесть в жалобах и проклятиях. Потом велел пригнать 300 христианских невольников для взрытия земли на том месте, где исчез Ибрагим. Он сам управлял работами, обещая за успех свободу, – но все было напрасно. То ломы разбивались о гранит, то земля, с трудом выкопанная, сама собой заваливала работников. Напрасно также искали входа в пещеру астролога. Все исчезло, везде была плотная скала и нигде ни следа жилища Ибрагимова.

Сила талисманов не пережила отсутствия чародея. Серебряный всадник остался недвижим с лицом, обращенным на то место, где исчез соорудивший его. Эль-Хаджи-Мехеми понял слишком поздно, что нажил себе непримиримого врага. Печальный возвратился он в Алжир, перечисляя все жертвы, каких напрасно стоил ему странный посетитель, которому он предался с полным доверием.

С этого горестного дня его извещали часто, что отдаленные звуки незнакомой музыки, смешиваясь с голосом женщины, выходили в известные часы ночи из-под земли. Случилось даже, прибавляет легенда, что какой-то пастух, бродя однажды вечером около этого места, заметил в скале луч света и что, приникнув к щели, он увидел блестящую подземную залу, в которой астролог Ибрагим, сладостно раскинувшись на богатых подушках, дремал, по-видимому, убаюкиваемый звуками арфы, на которой играла молодая девушка. Паша поспешил поверить донесению пастуха, но расщелина уже исчезла. Новые разрытия имели также мало успеха. Площадь Кудиат-эль-Сабуна, на которой должны были находиться копии с дворца и садов Гирама, представляла взору по-прежнему пустынное уединение без зелени и тени.

Эфемерное царствование Эль-Хаджи-Мехеми было кратковременно. 21 июня 1544 года Гассан-Паша, сын Хеир-Эддина, явился под стенами Алжира, начальствуя 12 константинопольскими галерами. Наследник честолюбия отца и поддерживаемый славой его имени, ему стоило только показаться, чтобы привлечь к себе турецкий гарнизон, которому наскучил начальник, слишком дряхлый для замышления и исполнения дерзких планов. Кроме того, Хеир-Эддин находился в апогее своего могущества: оттоманский флот, выстроенный под его начальством в тулонской гавани, мог явиться для сокрушения строптивого города, благоразумие и выгода равно присоветовали покорность, как вернейшее средство спасения: Алжир отворил ворота.

Три года спустя в июне 1547 года Гассан-Паша, утвердившись в своем владении и замышляя завоевание Тлемсена, собрал 3000 пехотинцев, турков и ренегатов, тысячу спагов (арабских всадников) и пошел к западу с десятью пушками. Тлемсенский султан, Мулей-Ахмед, не осмеливался противиться вторжению турков и, покинув город при их приближении, искал убежища в Оране у испанского губернатора, графа Алкодетта, с которым заключил союз, обеспеченный заложниками.

Граф немедленно отправился в Андалусию, откуда привез 800 человек подкрепления, чтобы быть в состоянии сразиться в чистом поле. Предводители арабских племен на оранской территории поспешили на зов его и привели довольно многочисленную конницу, с которой он пошел к Тлемсену. Войска Мулей-Ахмеда в числе 5000 всадников также соединились с ним и после трехдневной остановки для устройства этих разнородных сил, оранский губернатор двинулся вперед, когда посланный Франциска I привез Гассан-Паше печальную весть о смерти Хеир-Эддина. Турецкий предводитель, пораженный этой потерей, отложил исполнение своих планов до другого времени и заключил мир, главной статьей которого признавал Мулей-Ахмеда вассалом испанской короны и обязывался более не тревожить его. Турецкое войско, искренно привязанное к Хеир-Эддину, два дня оплакивало его, по прошествии их, Гассан-Паша, одетый в траур, сел на черного коня и дал повеление отступить.