Впервые: Сологуб Федор.Цикл «Из дневника» (Неизданные стихотворения) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1990 г. — СПб., 1993. — С. 109–159 (публ. М. М. Павловой).
В цикле «Из дневника» собраны стихотворения автобиографического содержания, объединенные темой телесных наказаний. Цикл составлял параллель к прозаическому дневнику Сологуба за 1876–1908 годы, который он хотел уничтожить, но не сделал этого. После смерти писателя (скончался 5 декабря 1927) Иванов-Разумник, разбиравший его бумаги перед передачей их в Пушкинский Дом, изъял из архива «сенсационный» дневник; в числе раритетов рукопись была вывезена им в 1942 году в Германию, куда он был выслан из оккупированного г. Пушкина вместе с женой, имевшей немецких предков.
3 октября 1944 года Иванов-Разумник писал A. Л. Бёму из лагеря для перемещенных лиц в Конице:
Если останемся живы, тогда станет вопрос о дневниках Сологуба; пока же он — весьма «не актуален». Ваше суждение, что дневник уничтожению не подлежит, — было мною предвидено, после того, как я недавно перечел <…> Вашу книгу «Достоевский». <…> Если бы случилось невероятное и мы когда-нибудь встретились бы с Вами, то Вы прочли бы большой прозаический дневник Сологуба (листов 10 печатных) и тогда с еще большим основанием могли бы ответить на вопрос об исполнении посмертной воли писателя. <…> Однако я согласился бы с волей Сологуба, если бы не одно смущающее обстоятельство: пачка стихов «Из дневника» не была им предназначена к уничтожению и сохранилась в двух экземплярах — один был у меня, другой у О. Н. Черносвитовой
<1872–1942; сестра Ан. И. Чеботаревской. — М.П>
. Мой экземпляр погиб вместе со всем моим архивом, и если бы я был уверен, что и второй, хранившийся в Петербурге экземпляр, тоже погиб во время осады Петербурга, — то не колебался бы предать огню и свою статью, и прозаический дневник. Но если пачка стихов «Из дневника» сохранилась и впоследствии, под гогот «читающей публики», будет издана? Не лучше ли в таком случае сохранить и мою статью, далекую от всякого гогота и исполненную сочувствием к бедному Феде Тетерникову?.. Смешно писать о столь важных вопросах в переживаемое нами время; но — война (по-видимому, уже скоро) минет, а русская литература останется; в русской же литературе рубежа XIX–XX веков останется Сологуб, который еще найдет своего биографа и историка [1044] .
1044
Письма Р. В. Иванова-Разумника к А. Л. Бёму / Публ., вступ. заметка и коммент. Ж. Шерона и Л. Шерон // Звезда. — 2002. — № 10. — С. 148).
Прозаический дневник Сологуба был утерян (или погиб) вместе с другими материалами архива Иванова-Разумника, вывезенными в Германию. Экземпляр стихов «Из дневника», принадлежавший О. Н. Черносвитовой, не найден; экземпляр Иванова-Разумника сохранился в составе его архива, который был спасен Д. Е. Максимовым и передан им в Институт русской литературы (Пушкинский Дом) [1045] .
В папке с машинописными оригиналами стихотворные тексты цикла расположены по алфавиту первой строки — в рабочем порядке. По этому же принципу организованы составленные Сологубом «Материалы к полному собранию стихотворений» — около 4000 текстов (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. Ед. хр. 1–6). Очевидно, тексты стихотворений «Из дневника» (всего — 64) были выложены из папок с «Материалами…», в составе которых, помимо образовавших цикл, сохранилось еще значительное число стихотворений с авторской пометой «Из дневника». Намеревался ли Сологуб продолжать работу по формированию стихотворного цикла или книги алголагнической тематики (или же по «стерилизации» «Материалов…») — не известно.
Цикл «Из дневника» печатается по оригиналу (с исправлением неточностей первой публикации): ИРЛИ. Ф. 79 (Р. В. Иванова-Разумника). Оп. 4. Ед. хр. 153. Отсутствующие датировки стихотворений воспроизводятся под текстами в редакторских скобках, по изд.: Библиография Федора Сологуба. Стихотворения / Сост. Т. В. Миникевич; Под ред. М. М. Павловой. — М., 2004. В отличие от первой публикации, в настоящем издании принят не оригинальный (рабочий), а хронологический порядок расположения текстов; недатированные стихотворения помещены в конце цикла.
* * *
Хорошо ли я одет,Черезмерно худо ли,Бодро я гляжу на свет,Не теряю удали.Хоть порой душа мояНикнет и печалится,Хоть порой тоска-змеяНестерпимо жалится,Хоть порою под прутомВьется тело голое,Да придет ко мне потомИ пора веселая,Удальство и озорствоБудто разгуляются,Не боятся ничегоИ ни в чем не каются.Долощить ли хоть лозой,Чтобы стал я шелковым?Видно, род мой озорной,Не добиться толка вам.<14 апреля 1880>
* * *
Хотел я быть героемИ бабушке сгрубил,Но скоро кухню воемИ ревом огласил.За дерзостное слово,Ворвавшееся в речь,Опять меня сурово,Раздевши, стали сечь.У пяток много прыти,Но в сердце скисла прыть,И я ору: — Простите!Не буду я грубить!<3 июля 1880>
* * *
Я шел дорожкой средь могил,Осенний вечер смутен был,Луна сквозь облака светила,И все уж с кладбища ушли.Мне было страшно и уныло.Кресты как будто стерегли.Казалось мне в неверном свете:Кресты качаются все эти,И скоро встанут те, кто тамДолжны в земной утробе стынуть,Кому лишь только по ночамДозволено могилу кинуть.И под одеждой, мнилось мне,Холодным пальцем по спинеВодил погнавшийся за мною,И вызывал холодный пот,И наполнял меня тоскоюВплоть до кладбищенских ворот.Я за оградой очутился,Холодный ужас с плеч свалился,И жизнь обычная мила,И все снести достанет силы,Чем жизнь трудна и тяжела,И даже розги стали милы.<8 октября 1881>
* * *
Сегодня утро было ясно,Уроки хорошо прошли,А вечерело очень красно,И тучи в небо поползли.И вечер темен. Мама хлещетНещадно розгами меня,И тело голое трепещет,Но что же вся моя возня,Мольбы, и крики, и рыданья!— Ой! Мама, милая! Ой! ой!Прости! Помилуй! — НаказаньеТерпи, голубчик! Не впервой! —Удары медленно считает:— Вот тридцать два! Вот тридцать три!Что, больно, милый? — И стегает. —Без спроса, дурень, не бери! —— Прости! Прости! — Терпи, сыночек!Еще один! Вот тридцать пять!— Ой! ой! — Терпи же, голубочек!Что, будешь сахар воровать?Так вот тебе! Еще! Вот сорок!Да пятками-то не махай!Коль жить не можешь ты без порок,Так вот тебе! — Ой! Ой! Ай! Ай! —Сечет, сечет. — Вот сорок восемь!Еще один! Вот пятьдесят!Ну, а теперь сынка мы спросим:Ты сознаешь, что виноват? —— Ой, мама, виноват! Не буду!Не буду больше никогда!Я этой порки не забуду,Запомню, мама, навсегда!— Так! Задний ум, коль слаб передний,Тебе вколачивает боль!Горяченький, зато последний,Десяток получить изволь! —Еще десяток отсчитала,Потом спросила: — Что, сынок,Довольно? Или еще мало? —— Спасибо, мама, за урок!<19 октября 1882>
* * *
Вот четыре мальчуганаПодошли ко мне, смеясь.Вижу их, как из тумана,И смущаясь, и стыдясь.Очень быстро обнажили,И в минуту на полу,Не стесняясь, разложили, —И уж розги здесь в углу.Саша крепко держит руки,Леша ноги захватил.В ожиданьи стыдной мукиЯ дыханье затаил.Петя слева, Миша справаСтали с розгами в руках.Начинается расправа,Болью гонит стыд и страх.Мне стерпеть не удается,И сквозь резкий свист ветвейКрик и рев мой раздаетсяГромче все и все звончей.Нестерпима эта кара,Но приходится сносить,От удара до удараО прощении молить.Розги трепаные бросят, —Полминуты лишь вздохну,И уж новые заносят.И опять молить начну.Но суровый Бальзаминов [1046]Не прощает ни за что.Все мольбы мои отринув,Отсчитал мне ровно сто.<20 марта 1883>
1046
Бальзаминов —см. о нем на с. 81 наст. изд. (в файле — глава вторая «Портрет декадента в юности и молодые годы» раздел 3, цитата «/начало/…Розенберг Александр Петрович… /и далее по тексту/…Бальзаминов Александр Николаевич…» — прим. верст.).
* * *
ДНЕВНИКДневник содержит школьный мойСтраницы строгих предписаний,И дальше поместился стройМоих проступков и взысканий.Сперва директорский наказ,Потом идут десятки правил.Инспектор строгость их не разМеня почувствовать заставил.Есть правило, что босикомЯ быть обязан на уроке,И как справляться мне с трудом,Все точно вычислены сроки.А дальше ряд страниц идет,Где в выраженьях непреклонныхТочнейший вносится учетМоих деяний беззаконных.Графа налево уж страшна.В ней истолчен я, словно в ступке.Вина там каждая видна,И надпись у нее: «Проступки».Четыре главные вины:Шалил, дерзил, был непокорен,Ленился, — все они видны.Дневник мой ими изузорен.Я уронил случайно стул,На классной губке есть прореха,По классу вдруг пронесся гулОт детского живого смеха,Иль кляксу посадил в журналИли на книжную страницу.Иль пальцем по стеклу стучал,Иль с шумом уронил таблицу,Иль мелу в классе накрошил,В руке почувствовав усталость, —Инспектор все определилОдним именованьем: шалость.Скажи-ка я: — Не виноват!Нельзя ни шелохнуться детям! —Ответит он: — Всегда шумят,А ты дерзишь, так и отметим.Давай живее свой дневник.Сейчас же будет и награда,А ты, дежурный ученик,Неси живее то, что надо. —Когда инспекторский приказХотя на йоту мной нарушен,Или замедлен, хоть на час,В дневник он пишет: непослушен.Коль из тетрадей хоть однуНе просмотрел я, хоть трудилсяНад ними ночь, — мою винуВ дневник запишет он: ленился.Все видит он, за всем следит.Посмотрит каждую тетрадку.Усерден он и домовит,И очень предан он порядку.Графа вторая широкаИ вызывает содроганье.Над нею надпись жестока,Одно лишь слово: «Наказанье».Ее глазами пробегатьМне вовсе не бывает лестно.Пришлося часто мне читатьТам надпись грозную: телесно.Столбец цифирью запестрел,И надпись: уд., читай: удары.В них отмечается пределГрозящей мне телесной кары.Но в «Наказаньях» есть словаСлабей: «на голые колениСтань в классе; час», порою «два»,Иль «в зале стой на перемене».Порою запись: «10 плюх»,Или такая: «6 пощечин».Хоть розги крепче оплеух,Доволен все же я не очень.Таков-то школьный мой дневник.Учитель я, а в самом делеЯ — босоногий ученик,Без кар почти что ни недели.3 апреля 1883
* * *
Вот большая переменаОсенью или зимой.Каждый день все та же сцена,Двор училищный — арена,Где звучат и крик, и вой.Все зеленые листочкиС веток сорваны. — Ложись! —И по телу, точно строчки,Красны полосы и точкиЖгучей сеткою сплелись.На земле лежу я голый,Крепко связанный. Беда!В муке горькой и тяжелойЯ ору пред всею школой:— Ой! Не буду никогда! —Средь мальчишек смех и шутки,Но, кровинки увидав,Прекратили прибаутки.Ах, для каждого так жуткиЭти полчаса расправ!Всяк теперь припоминает,Не было ли с ним чего,И с тоской соображает:«Не меня ли ожидаетТа же порка, как его?»Наказали, — Убирайся!Ну, Корнилов, твой черед!Поскорее раздевайся,На земле располагайся! —И Корнилов уж ревет.Каждый день нагие веткиХлещут голые тела.Посмеются звонко детки,Пожалеют напоследкиИ поплачут иногда.<19 апреля 1883>