Чтение онлайн

Говоря о письме Эренбурга Сталину, Костырченко утверждает: секретарь Сталина Поскребышев не передал письмо Эренбурга вождю как «малозначительную информацию», а отдал Маленкову, который отправил письмо в архив. Это — не так: Маленкову была послана лишь незаверенная машинописная копия письма Эренбурга с пометой: «Тов. Маленкову. П<оскребышев>», а не подлинник [1164] . Процедуру работы со сталинской почтой А. Н. Поскребышев описал так: «Порядок обработки материалов устанавливался т. Сталиным и заключался в следующем. Все материалы, поступавшие в адрес т. Сталина, за исключением весьма секретных материалов МГБ, просматривались лично мною или моим заместителем, затем докладывались т. Сталину устно или посылались ему по месту нахождения» [1165] . Именно информацией Сталин дорожил более всего, и недонесение ему о какой-либо бумаге было опасно для недоносителя. Сталин мог не прочесть письма Эренбурга (точно известно, что он не ответил на него), но скрыть от вождя наличие такогописьма было слишком рискованно, чтобы Поскребышев мог на это пойти. (Да и чего, собственно, ради? Какие основания считать, что в 1945 г. Поскребышев состоял в аппаратном сговоре с кем-то из сталинских чиновников?) К сказанному автор делает такое примечание: «Правда, возможно, чтобы предотвратить повторное обращение Эренбурга к Сталину (но если первое письмо можно было скрыть, то почему нельзя скрыть и второе? — минуя Поскребышева, доставить письмо Сталину Эренбург не мог. — Б.Ф.), чиновники со Старой площади вынуждены были пойти с ним „на мировую“, дав санкцию на публикацию уже 10 мая его большой статьи в „Правде“» [1166] . Это снова неточно. Вопрос о «победной» статье Эренбурга без Сталина быть решен не мог, и личным цензором статьи «Утро мира» стал Жданов [1167] . Слово Эренбургу предоставили не столько из соображений справедливости, сколько в силу его популярности в армии (об откликах фронта на «молчание» Эренбурга редакция «Красной звезды» не могла не сообщать куда надо); да и немецкий фактор после победы потерял актуальность.

Еще одно неточное утверждение: «именно с этого времени Эренбург дистанцировался от ЕАК (Еврейский антифашистский комитет. — Б.Ф.) и еврейских проблем и уже остерегался во всеуслышание обличать антисемитские настроения в стране, поняв окончательно, что в противном случае он рискует противопоставить себя весьма могущественным силам» [1168] . «Дистанцирование от ЕАК» — не связано со статьей Александрова, оно произошло раньше (в марте 1945 г.) и связано с политикой руководства ЕАК (главным образом с действиями И. С. Фефера) по части «Черной книги» об уничтожении гитлеровцами еврейского мирного населения СССР. Эренбург добивался издания этой книги прежде всего в СССР; он понимал, что передача Фефером ее материалов в США в итоге сорвет советское издание, что и произошло (разумеется, книгу могли запретить в СССР и без того, но пересылка ее материалов за границу облегчала запрещение). Узнав, что Фефер и пр., выполняя волю своих начальников из Госбезопасности, отослали материалы в США, Эренбург распустил созданную им литературную комиссию по «Черной книге» (автор применяет расплывчатые выражения: «под его началом была сформирована литературная комиссия» и «замысел уникального издания принялся активно реализовывать Илья Эренбург» [1169] , хотя этот замысел возник у самого Эренбурга независимо от американского плана — когда он стал получать из освобожденных районов массу документов и свидетельств о Холокосте [1170] ). Последствия показали, что Эренбург точно предвидел: аппарат ЦК не даст издать «Черную книгу» в СССР, и ЕАК послушно исполнит указания «сверху».

Эренбург и после 14 апреля не отказался от борьбы с антисемитизмом, хотя высказываться об этом ему приходилось еще аккуратнее: и тогда, и потом он работал на пределе возможного. Тем не менее всегда находились обвинявшие его в том, что он, по образному выражению Н. Я. Мандельштам (из письма к Эренбургу), «не повернул реки и не изменил течение светил, не преломил луны и не накормил нас лунными коврижками. Иначе говоря, от тебя всегда хотели, чтобы ты сделал невозможное, и сердились, что ты делал возможное» [1171] . Людьми непонимающими, но честными лагерь критиков Эренбурга не исчерпывается. Возвращаясь к «историку-центристу», заметим, что Эренбург был умнее, чем это можно представить только на основе архивных бумаг аппарата ЦК КПСС, которые сами по себе не гарантируют точного понимания отошедшей эпохи, ее людей и событий.

Следующий эпизод, связанный с Эренбургом, относится к событиям 1948 г.; в книге «Тайная политика Сталина» о нем идет речь в параграфе «Эренбург и его выбор» [1172] . В связи с заголовком заметим, что как бы ни были жестоки обстоятельства сталинской эпохи и как бы ни хотел Эренбург выжить, он никогда не переступал страшной черты — не писал доносов, не предавал друзей, своего народа, хранил верность искусству.

Важнейшим испытанием 1948 г. для Эренбурга стала его статья «По поводу одного письма» [1173] , указание написать которую было дано Сталиным.

При решении осенью 1947 г. в ООН вопроса о создании государства Израиль Сталин, надеясь в будущем подчинить себе социалистических правителей Израиля, распорядился образование Израиля поддержать. Однако в конце лета 1948 г. надежды «отца народов» подмять под себя израильские власти явно проваливались, а с другой стороны, из агентурных источников поступали сведения о росте симпатий части еврейского населения СССР к Израилю (так, информация о пылких контактах московских евреев с первым посланником Израиля в СССР Г. Мейерсон поступала с самого начала сентября 1948 г.). В этих условиях Сталин изменил свое отношение к новому государству. Уезжая в отпуск, он дал указание Маленкову подготовить для советской печати статью о том, как именно надлежит советским евреям относиться к Израилю. Статью, по замыслу вождя, должны были подписать несколько лиц, в том числе Илья Эренбург. После этого с писателем беседовали Г. М. Маленков, Л. М. Каганович и редакторы «Правды» и «Известий» П. Н. Поспелов и Л. Ф. Ильичев. Отказаться выполнить поручение Сталина Эренбург посметь не мог (как не мог это сделать никакой публицист в СССР).

Не знавший ни иврита, ни идиша, Эренбург всю жизнь был ассимилянтом и этого не скрывал. Как не скрывал и еврейского происхождения, повторяя: «Покуда на свете будет существовать хотя бы один антисемит, я буду с гордостью отвечать на вопрос о национальности — „еврей“» [1174] . Такую позицию после войны разделяли очень многие советские евреи, хотя появилась и некоторая прослойка обратившихся к сионизму. Впоследствии, с ростом государственного антисемитизма в СССР, число евреев, готовых эмигрировать, естественно, возрастало — но массовая эмиграция, как известно, началась, когда Эренбурга уже не было в живых. Если во время Отечественной войны в огромной почте Эренбурга не было враждебных писем от советских евреев, то после статьи «По поводу одного письма» такие письма появились [1175] , причем их авторы, утверждая, что писатель не имеет права говорить от имени всего еврейского народа, себе в таком праве не отказывали.

Не отказавшись выполнить поручение Сталина как таковое, Эренбург сразу же отказался участвовать в написании коллективной статьи, как Сталин ее задумал. Давая согласие выполнить приказ Сталина и столь же определенно отказываясь участвовать в коллективном труде, Эренбург старался не попасть в капкан: чтобы его имя использовали, а высказать то, чтоон хочет, и какон хочет — не дали. Писатель брал на себя бремя исторической ответственности за эту заказную и для него политически двусмысленную статью, понимая, что дает повод и тогдашним, и будущим «критикам» обвинять его в смертных грехах. Но зато он смог сказать гораздо больше того, что от него хотели получить и что ему позволили бы сказать в ином случае.

18 сентября 1948 г. заместитель председателя совета министров СССР Г. М. Маленков, (такова была официальная должность главного заместителя Сталина) отправил находящемуся на отдыхе вождю следующую записку:

Отметим: цитируя эту записку в своей книге, Костырченко опускает слова о том, что писатель «высказался против того, чтобы статья вышла за несколькими подписями».

Они бы нарушили его простую схему: Эренбург — послушный исполнитель, ангажированный сталинской пропагандой.

Написанное Эренбургом в его статье не укладывается в формулу Костырченко: «поддержать советский внешнеполитический курс в отношении Израиля и развенчать в то же время в глазах советского еврейства сионизм как идею всемирного братства евреев». Пятнадцать лет спустя, вспоминая 1948 г., Эренбург привел в мемуарах целую страницу выдержек из той статьи [1177] — от всего сказанного он не отказывался и в оттепель (опустил лишь фразу: «только социализм решает еврейский вопрос»; либо, говоря так в 1948 г., он вынужден был кривить душой, либо расстался с этой иллюзией позднее). Да, статья Эренбурга, обращаясь к советским евреям, содержала многозначную оценку Израиля [1178] и однозначную информацию о том, что репатриация советских евреев в Израиль допущена не будет. Более того, она содержала молчаливое предостережение тем евреям, исповедующим сионизм и забывшим, где они живут, что их импульсивные выступления в Москве могут принести непоправимый вред всемсоветским евреям — и тем, кто сионизма неисповедует. Но эта же статья, обращенная к Сталину, содержала исторически подтвержденную мысль о позорности антисемитизма.

В итоговых суждениях книги о тайной сталинской политике («Еще одно задание Кремля», с которым Эренбург «справился успешно»; «популярность Эренбурга среди советского еврейства» исчезла; «это было полное фиаско человека, пытавшегося ответить на национальный вызов сугубо прагматически»), в той характеристике Эренбурга, которую дает автор писателю («идеологический коллаборационизм», «психология космополита», «убеждения антисиониста» [1179] и т. д.) даже не упоминается, что все эти годы писатель оставался едва ли не единственным в стране автором, упоминавшим проблему антисемитизма в СССР. Подчеркнем: по еврейскому вопросу Эренбург высказывался только в советской печати, ибо это позволяло высказать публичное осуждение антисемитизма (общее место для послевоенного Запада). От любых сугубо пропагандистских выступлений, с подачи власти, по этому вопросу на Западе Эренбург неизменно отказывался [1180] . Вдумчивые читатели понимали смысл эренбурговских инвектив и «общих мест» — так писал только он. Даже когда осуждающе говорилось об антисемитизме в США, внимательный читатель не мог не думать об СССР. Публично напоминая о недопустимости антисемитизма (в частности, ссылаясь на знаменитые слова Сталина: «Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма»), Эренбург напоминал читателям об идеологически неуязвимом оружии — открыто спорить с ним было невозможно (так, будущие диссиденты, безусловно учась у Эренбурга, требовали всего лишь выполнять конституцию страны). Направленные против антисемитизма пассажи Эренбурга внушали беззащитным читателям надежду (пусть иллюзорную), что худшего не случится.

В мемуарах писатель не признался, что его статья была написана по заказу Сталина, но сообщил: «Мне сказали, что статью Сталину посылали и он ее одобрил» [1181] . Это одобрение поддержало тогда в писателе надежду, что разнузданно антисемитских акций Сталин не допустит. Надежда оказалась сомнительной, и впредь Эренбург этого не забывал.

Дружеские отношения советских евреев к Эренбургу отнюдь не закончились в 1948 г. — в последующие 20 лет едва ли не большинство советских евреев относилось к писателю как к своему защитнику. Сошлемся на строфу стихов Бориса Слуцкого о похоронах Эренбурга: