Чтение онлайн

Понедельник, 25 декабря 1837 года

С 24 декабря по 3 января я вкушала долгое блаженство.

Среда, 3 января 1838 года

Мой муж с 3 января стал жаловаться на жестокую брюшную боль и харкал кровью.

Среда, 21 марта 1838 года

Болезнь мужа продолжалась до 18 марта. Он дня три как поправился и снова начал страдать своею брюшною болезнью и много харкает кровью. Он жалуется на нестерпимые сквозные ветры и чувствует, как под ним вышивают работницы, так его тело сделалось чувствительным. Он слышит каждый взмах рукой, производимый женщинами, живущими в нижнем этаже, и иголки их так и вонзаются в его измученное тело. Что сказала бы мать моя! Адмирал Руссен очень меня уговаривает возобновить мой контракт: расположение султана может вернуться. Я очень хорошо знала, что нет. Дела моего мужа шли вяло, с подшибленным крылом. Султан лишил меня своей милости. Нам только и оставалось, что укладывать свои чемоданы. Я согласна была возобновить свой контракт на три года. Мне предлагали на один год и при весьма невыгодных условиях. Я решилась ехать весною в Одессу. Граф Воронцов нас приглашал и обещал нам золотые горы. Я остаюсь на службе его величества с сохранением содержания и еду в Одессу для комплектования моей труппы.

Булгурлу, близ Скутари. Воскресенье, 29 апреля 1838 года

Право, забавную полемику я устроила с Демидовым, поместив в одной парижской корреспонденции рассказ о насилии русской полиции при учреждении вольных домов для нижних чинов в лагере под Вознесенском. Что эти учреждения сами по себе очень полезны, искони и везде устраиваются как во Франции, так и в Германии, — это весьма понятно и против этого мы не станем говорить. Но насилие чудовищно. Гг. Мулине, братья Компер, из которых один арендует имение у генерала Потье, а другой управляет имением генеральши Марковой, согнали из своих деревень, по соглашению с графом Воронцовым, крепостных девок — на эти или на какие-либо другие работы, они совершенно правы, если это им дозволяется законом; но беда тогда, когда это делается с ведома и при участии высшей полиции. Полиция, приступая к исполнению, принимает жестокие, даже крутые меры, как она и поступила с этими несчастными девками; во всяком случае, эго уже не порядок, а дело вопиющее. Я не могла часто ни есть, ни пить целый день, глядя на этих несчастных. Вы знаете мои принципы, они довольно широки. Хлеб свой добывать должно, но это из рук вон.

Демидов отвечает на мое обвинение в двух письмах, помещенных в «Журналь де Деба» в январе и марте, и оправдывает полицейские порядки единственным и весьма глупым доводом. Он уперся на том, что для развлечения публики были только две тирольки в их живописных костюмах. Хорош гусь! А цыганки, а французские актрисы? Правда, они очень дорого стоят, а все же промышляют собою. Обо всем этом Демидов мне запретил говорить. Впрочем, прочтите в «Журналь де Деба» или брошюру Демидова, изданную им в этом году «Путевые заметки о южной России и Крыме» [57] . Если у вас нет ее, то достаньте, а не то я вам пришлю. Для проверки сличите стр. 73–75 и 80–83; всех страниц, кроме заглавного листа, 102. Он недаром всю эту полемику поднял: у русских чутье тонкое. Увидим, дадут ли ему какой-то очень важный чин. Он ужасно врет, он меня уверял, что полк графа Ржевусского имеет черные латы, наподобие французских, потому что он как шеф полка хотел их сохранить в память Наполеона. Вы мне скажете с свойственною вам грубостью, что я устроила школу с явным намерением разврата. Добровольное соглашение — вот мой ответ. Я им даю отличное воспитание, а они им пользуются, как умеют. Я за них не отвечаю. Таким образом дело делается в свободной Америке еще чаще, чем у нас. Лучшие артисты законтрактовывают себя на десять лет. И я желала бы видеть, кто осмелится их пальцем тронуть, когда они нарушают контракт. Правда, они остаются всегда свободными, несмотря на то, что запродали себя, а эти вечные рабы. Мне очень интересно знать, что вы, с вашей возвышенной нравственностью и с вашим светлым умом, скажете на это. Не говорите, что мелочные, грязные соображения недостойны вашего внимания, а отвечайте откровенно, мне нужно знать ваш взгляд. Не поражает ли вас, что наши соотечественники пользуются не совсем деликатно своими сомнительными правами и несомненною безнравственностью? И знаете ли, что они берут всего один франк, изредка два франка с кавалера? Они жертвовать более не могут на алтарь Венеры. Эти триста несчастных девушек составляли только половину контингента. Тех было также до трехсот. Они все были охотницы. Их никто не принуждал. А прибыль они берут неимоверную. Гг. Мулен и братья Компер с их женами и детьми при мне проверяли счета. Они, страшно сказать, набирали, вместе взятые, до пяти тысяч франков в день, а иногда более. Так 7 и 8 сентября, 26 и 27 августа счета во всех трех домах доходили в общей сложности до двадцати тысяч франков, а за все семь дней они не превышали тридцати пяти тысяч франков. Вот, г. министр, итог моих добросовестных наблюдений. Нося простонародный мужской костюм и скрываясь от взоров всех, я не могла входить во все закулисные великосветские тайны. Все внимание мое обращено было на движение войск, их обмундирование и гигиенические условия их жизни в строю. Подробный отчет сообщен г. военному министру. По тому же предмету, что и в моем письме к вам, я представила г. Делессеру очень подробный отчет. Питаю надежду по старой дружбе, что вы прочтете, г. министр, мое дружеское письмо и мой сердечный привет великому магистру университета Франции.

Одесса. Пятница, 24 июня/6 июля 1838 года

Я с сердечным трепетом вышла из карантина, села в приготовленную мне коляску, запряженную шестеркой, с кучером и форейтором. Мне их подарил Род<оконаки>, ожидавший меня при дверцах, еще недавно гостивший у меня в Пере. Две девушки и два лакея, которых мне также подарил Род<оконаки>, ожидали меня у Отгона. Это лучшая гостиница, на Ришельевской улице под № 1. Со мной вошли гг. Р. Н. и хозяин Оттон. Я тут же дала моим девушкам несколько оплеух и ударила их зонтиком. Немедленно ко мне явился кн. Г. Г. Голицын, адъютант графа Воронцова, который мне помог вбить в их голову, что значит истинная дисциплина. Я так скоро привыкла к нравам этой страны, что не прошло трех дней, как мои девушки уже обе перебывали у квартального надзирателя, который шутить не любит, как я в том убедилась. Я сблизилась очень с графиней Воронцовой. Граф Кологривов, адъютант Лафайета, в течение трех достославных дней жил в Одессе, под надзором полиции, и выстроил себе огромный замок, вроде укрепления, и кутил в нем напропалую. Я посетила его вместе с графиней Воронцовой и графиней Шуазель-Гуфье. Надзор полиции ограничивался визитами графини, которые она ему иногда делала. Я сопровождала графиню к нему по субботам вечером. Мы находили у него довольно значительное общество и всегда отборное. Графиня имела привычку, взяв графа Кологривова под руку, уходить с ним вместе в отдаленные комнаты, и там она часто упражнялась в стрельбе в цель из пистолета, в тенистом саду. Жизнь была вполне элегантная, жизнь велась, как она ведется в Англии в загородных замках.

Вознесенск. Воскресенье. 26 июня/8 июля 1838 года

Князь Г. Голицын, адъютант графа Воронцова, был очень замечательной наружности, крайне предприимчив и в полном смысле слова совершенный авантюрист. Денег имел он очень мало и даже вовсе не имел их, кроме своего скудного жалования. Несмотря на это, он мне предложил в дар хутор и при нем: сорок пять десятин земли, маленькая роща, три лошади, восемь волов, четыре коровы и шесть человек, переселенных им из Калужской губернии. Прежде чем приобрести подарок, необходимо его посмотреть. Я прокатилась взад и вперед по знакомой мне дороге в Вознесенск и, вернувшись в этот город, обдумала и сказала ему, что погожу. Из Вознесенска мы поехали вчетвером: два гусарских офицера из поляков и один поляк живописец, называвшийся, кажется, Ольщевский или что-то в этом роде. Ольщевский мне указал двух косцов изумительной красоты. Он принялся их рисовать. Какие чудные люди эти калужские косцы! Посадить их сзади за коляской и прокатиться по Булонскому лесу — какой бы я произвела эффект, какой шик! Всякий бы останавливался, чтоб посмотреть на меня. А я, равнодушная, бесстрастная, лежу в коляске и потягиваю ножки по богатому ковру. Я их одену — как казаки императрицы. А пожалуй, они в коротких штанах произведут больший эффект. Их надобно будет приучить к службе. Я их буду держать близ себя… и через год мне уже их довольно. Они такие молодцы, что годятся в гвардию. Я их тогда продам за три и четыре тысячи обоих, а дети их останутся при мне, так закон требует. Дети, рожденные до поступления на службу, остаются за помещиком, но жены их делаются свободными вместе с мужьями, с чем я их поздравляю. Мужья определяются на двадцатипятилетний срок. Я посмотрю зимой, может быть, их за себя возьмет графиня Воронцова, а может быть, и г-жа Попандопуло, она гораздо щедрее. Насладимся настоящим, в России некогда предаваться своим мечтам. Графиня Шуазель, сестра адъютанта, уладила мне дела и подписала купчие крепости и выдала мне формальные доверенности. Дела в южной России идут несравненно лучше, благодаря либеральной системе графа Воронцова. Совершенно не делали никаких помех, чтобы утвердить акты об уступке и переуступке. Я теперь имею доказательства, что все при протекции очень легко делается. Я купила сорок пять десятин земли и шесть крестьян, которые мне обошлись в тясячу (опечатка? — Д.Т.) карбованцев или рублей серебром, как говорят в России. Я потребовала, чтоб мне выслали немедленно шесть семейств, оставшихся близ Калуги. Ты, надеюсь, удивляешься моим юридическим познаниям и сведениям в сельском хозяйстве?

Четверг, 12 июля 1838 года

Голицын целый день у меня сидит, занимается воспитанием двух моих косцов. Он их учит ходить, снимать башмачки и их надевать, подавать мантильи и т. д. Просто умора. Он клеит разные коробки и уверяет меня, что они мне очень пригодятся. Он целый день сидит в девичьей. Но я его к себе не пускаю; он целый день проводит у моих горничных. Вчера вечером мадам Томассен приходила примерять мне бальное платье. Она его заставила держать свечу и третировала его так бесцеремонно, что мне совестно стало. Она здесь всех лучше работает, но имеет тон торговки рыбой. Она очень забавна.

Понедельник, 23 июля 1838 года

Голицын свое дело, однако, знает. Я стану отмечать дни, в которые он навещает меня, когда нет других посетителей.

Пятница, 27 июля 1838 года

Был г. Маразли. По уходе его постучался Голицын. Он сплошь да рядом посещает меня каждодневно до 6 августа.

Воскресенье, 5 августа

Был Родоконаки и накануне г. Негри. Голицын оба раза приходил.

Понедельник, 6 августа

Мы уезжаем ровно на один месяц в Алупку. Князь Голицын приглашен и везет все коробки, которые он для меня клеил и говорил, что мне пригодятся. Он их везет графине Воронцовой. Мы берем своих калужских косцов; Голицын их мерил, у них немного более двух аршин и двенадцати вершков, у одного четвертая часть дюйма, а у младшего треть дюйма. Они очень хорошо мне служат, понятливы и чрезвычайно преданы. Я просила Голицына не входить ко мне без доклада.

Пятница, 15 сентября 1838 года

Я поселилась на даче Ланжерона и беру морские купанья. Меня навещают многие поляки и их жены, и мы очень забавляемся. Я остаюсь вплоть до двадцатого сентября. За мной очень ухаживал екатеринославский предводитель дворянства, человек серьезный. Он уезжает около первого октября и весьма желает ознакомиться поближе с моею деревнею. Мы назначили свидание в моей деревне в первых числах марта, а до того времени я его помучу немного. Кокетничаю с Голицыным и бароном Маркю.

Пятница, 28 октября 1838 года

Я очень сошлась с одним из здешних помещиков, г. Маркю. Ему около семидесяти лет, он очень любит музыку. Мы часто беседуем о музыке, как-то разговорились о необходимости устроить школу для пения. Впоследствии мы пришли к мысли, что лучше школу для драматического пения с вышиванием в свободное время. Ведь мы воспитываем девушек не для одного искусства, необходимо их занимать более положительными вещами. Я на таких основаниях устроила школу Тюфякина, и теперь такая же школа устроена в Константинополе, но с некоторыми отступлениями от первоначальной мысли.

Мы на другой же день отправились к девице Дерон на Театральной улице № 10 и с ней скоро договорились об условиях этой школы. В соседстве, в том же доме, живет другая корсетница, Цветкина; мы ее уговорили переехать на другую квартиру, заплатив втридорога за тревогу. Дело уладилось весьма скоро. Дерон не первой молодости, но очень статная девушка и весьма привлекательного обхождения. Я с ней познакомилась на вечерах у графа Кологривова. Дерон у него не то любовница, не то сваха. Не понимаю еще очень хорошо их отношений. Но знаю ее за очень солидную женщину, которая даром пальцем не пошевельнет. Мои воспитанницы были очень неумелые, и им за неумение очень доставалось, и в особенности от девицы Дерон. Впрочем, я только изредка вмешивалась в дело. Тогда им пощады никакой не было. Мое музыкальное чувство не терпело фальшивых нот. Я старательно воздерживалась от побоев, особенно когда были посторонние. Я держала строгую дисциплину и между господами этих девок. Дамы, посещавшие эту школу, были все очень приятного обхождения, очень ровного характера и заезжали сюда для развлечения, но, входя в эту школу, принимали вид суровый, ожесточенный. Но я расправ не допускала. M-lle Дерон приглашала очень вежливо виновную войти в карцер, где госпожа ее расправлялась, как ее душе угодно было. Ни я, ни m-lle Дерон тут очевидно не принимали никакого участия. Ты рано постигла сердце человеческое. Объясни мне, за что они сердятся.