Чтение онлайн

Вместо того, чтобы направлять человеческие страсти на благо общества, вместо того, чтобы подвигнуть человека к содействию общему счастью, они требуют подавлять и уничтожать страсти, свойственные человеческой природе, страсти, без которых мы не были бы людьми и общество не могло бы существовать. Наконец, они наложили руку на все наслаждения жизни, потому что совершенный человек должен будто бы быть совершенно бесчувственным. Не будем же удивляться, что эта сверхъестественная или, скорее, противная природе мораль оказывалась всегда никчемной. Ни бороться с природой, ни уничтожить ее нельзя; она сильнее всех призраков воображения. Не взирая на все беспочвенные мистические теории, человек всегда будет стремиться к благополучию и всегда будет избегать страдания. В человеке всегда будут живы страсти; но когда человек научится владеть своими страстями, когда он будет направлять их на общее благо, эти страсти будут вполне законны и уместны, и поступки, продиктованные ими, заслужат только всеобщее одобрение; когда же человек даст волю своим страстям и они окажутся вредны и опасны для общества и гибельны для него самого, он понесет заслуженное наказание и вызовет ненависть в ему подобных, испытавших на себе действие его роковых страстей. Человек всегда будет искать наслаждений, потому что ему свойственно любить все, что скрашивает и делает приятным существование; никогда не удастся заставить человека любить неудобства и несчастья. Христианская мораль, словно нарочно придуманная для того, чтобы сковать человеческую природу и поработить ее выдуманным призракам, не имела поэтому никакого влияния на большинство людей. Она послужила лишь к тому, чтобы измучить, истерзать некоторые слабые и легковерные души, и не смогла удержать ни одного человека, увлеченного сильной страстью или укоренившейся привычкой. Когда же людям делались поблажки и эта мораль приспособлялась к их склонностям и страстям, она со всей очевидностью нарушала главные принципы непреложного вероучения; применяемая же со всей строгостью, она оказывалась невыполнимой; такой морали оставались верны лишь немногие фанатики, которые, заглушая в себе голос сердца, голос природы, становились еще менее выносимы для общества. Христианская мораль, принятая большинством святош, не искореняя их привычек или естественных склонностей, повергала их лишь в вечное противоречие с самими собой; вся жизнь этих святош превращалась в непрерывную цепь проступков и угрызений совести, грехов и раскаяния, преступлений и их искупления, наслаждений, в которых они без всяких оснований себя упрекали, и совершенно бесплодных сожалений. Другими словами, религиозная мораль вносила смуту и раздоры в человеческую душу, в семью, в жизнь целых наций; она воспитала экзальтированных фанатиков, педантичных святош; она породила много безумцев и несчастных; но она никого не сделала лучшим; хорошими оставались всегда только те люди, которых сделали такими природа, воспитание и привычка.

Поведение человека всецело зависит от его темперамента; благие, с раннего возраста усвоенные привычки, достойные примеры, разумные убеждения, уменье сдерживать страсти приводят нас к добродетели, делают нас способными к счастью. Трудно быть добродетельным и счастливым человеку с горячим, пылким характером, обуреваемому безудержными страстями. Довольство собой и послушание разуму требуют известного спокойствия. Природа, наделяя нас живыми страстями или пламенным воображением, оказывает нам скверную услугу: мы часто становимся в тягость самим себе и вредим нашим ближним, мы не в состоянии сообразоваться с собственными истинными интересами и сдерживать наши склонности. Но страсти, которых не в состоянии обуздать разум, не сдержат и призраки религии. Мы напрасно пытались бы с помощью религии достичь счастья, если по своей природе неспособны к нему, неспособны развить в себе добродетели, недостижимые вследствие неуравновешенности характера. Религия не может изменить человека; он всегда остается таким, каким его создали природа или привычка, а если она все же и добивается некоторых перемен в человеке, то я уже доказал, что эти перемены не в его пользу.

Итак, сударыня, вы можете поздравить себя с тем, что вы появились на свет наделенной столь благоприятными склонностями, что вам были внушены здравые принципы, позволяющие вам быть довольной своей судьбой и стремиться к добродетели - и по привычке, и по собственному влечению. Будьте же по-прежнему источником радостей и счастья вашей семьи, обожающей и почитающей вас. Продолжайте благотворить окружающих вас. Продолжайте свою деятельность, столь справедливо снискавшую вам любовь и уважение всех ваших близких и друзей. Любите себя; уважайте себя; эти законные и благодетельные чувства не могут заслужить осуждения у людей. Трудитесь для собственного счастья, заботясь о счастьи всех, с кем вас связала судьба; не забудьте уделить и мне некоторую долю вашей драгоценной дружбы; разрешите мне поздравить себя с тем, что мне удалось изгнать из вашей души омрачавшие ее тучи; что по моему совету вы обратились к разуму, оказавшему вам столь ценные услуги в борьбе с вашим слишком впечатлительным воображением. Отрекитесь навсегда от суеверия, могущего принести лишь несчастье; пусть вашей единственной религией будет естественная мораль; пусть вашей неизменной целью будет счастье, а вашим руководителем - разум, и да поможет вам добродетель достичь этой высокой цели; пусть эта добродетель будет вашим единственным богом. Любить добродетель и жить в добродетели - вот единственный способ поклоняться богу. Если действительно есть бог, заботящийся о своих творениях, бог справедливый, добрый и мудрый, он не прогневается на вас за обращение к разуму; если есть другая жизнь, этот бог не покарает вас и не ввергнет в несчастье, раз он отдал в ваши руки счастье стольких людей в этом мире. Остаюсь и так далее.

ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ.

(О терпимости к различным воззрениям людей).

Позвольте, сударыня, поздравить вас с той счастливой переменой, о которой вы мне сообщаете. Вы, наконец, поняли, насколько несостоятельны все те представления, которые с некоторых пор мешали вам спокойно наслаждаться, жизнью; вас убедили в этом самые простые рассуждения, которые вам одной были, однако, не под силу из-за волнений, терзавших вашу душу; вы признаете теперь всю никчемность религии, будто бы несущей людям помощь и утешение; вы сознаете очевидный вред и бесчисленные опасности, к которым приводит система, служившая до сих пор только тому, чтобы восстанавливать людей против их собственного благополучия и благополучия их ближних. Я с радостью убеждаюсь, что доводы разума все еще не потеряли для вас силы и что достаточно показать вам истину, чтобы вы тотчас же последовали за нею. Вы можете гордиться своим здравым смыслом, доказывающим основательность ваших суждений. Склониться перед разумом и суметь выдержать ослепительный свет истины - только почетно. Суеверие настолько вооружило людей против истины, что большая часть человечества упрямо сопротивляется самым бесспорным доказательствам, невзирая на собственные суждения. Мы знаем, что люди, долго пребывавшие в темноте, с трудом переносят дневной свет; стоит им хоть немного приоткрыть глаза, как веки их непроизвольно закрываются; для большинства людей самые явные и ошеломляющие истины - не что иное, как яркие, слепящие искры, вызывающие неприятное раздражение, от которого они стараются избавиться, снова погрузившись во мрак.

Я нисколько не удивлен ни теми колебаниями, которые вы еще испытываете, ни той склонностью к некоторым представлениям, которые против воли заставляют вас иногда все еще вступать в противоречие с разумом. Не гак-то легко одним ударом уничтожить укоренившиеся привычки; человеку кажется, что он повисает в пустоте, когда его внезапно лишают идей и представлений, служивших ему точкой опоры; он чувствует себя в новом мире, законы которого ему неизвестны. Приверженность к любой системе воззрений не что иное как результат привычки; уму так же трудно отказаться от привычного образа мышления и усвоить новые представления, как телу действовать и жить, не пользуясь свойственными ему способностями и органами. Попробуйте уговорить человека отказаться от табака на том основании, что он вредит здоровью; этот человек или просто не послушается вас, или же только с чрезвычайным трудом сможет отказаться от привычки, превратившейся в настоящую потребность; и если он даже подчинится вам, то еще долго будет машинально тянуться к табачнице - каждый раз как это будут делать при нем другие; он будет испытывать желание вернуться к оставленной привычке; и только очень постепенно и не скоро он сможет совершенно отделаться от привычки, вред которой сознал.

Точно так обстоит дело и с нашими разнообразными предрассудками; особенно сильную власть над нашей душой приобретают предрассудки религиозные. Мы с детства сживаемся с ними; благодаря привычке эти предрассудки делаются потребностью; наш образ мышления становится нам необходим; наш ум уже не может обходиться без тех представлений, которые его постоянно занимали, а душа чувствует себя потерянной и опустошенной, когда у нее отнимают веру в чудеса и призраки, которыми она жила; наша душа сроднилась с этими, порой даже отталкивающими, химерами; они стали ей милы и нужны, точно так же, как наши глаза постепенно привыкают к лицемерию самых неприятных и возмутительных вещей.

К тому же религия вследствие непоследовательности и нелепости своих доктрин дает постоянную работу нашему уму; и когда наш ум внезапно лишается своего привычного занятия, он чувствует себя обреченным на мучительное бездействие. Эта работа ума тем более необходима, чем живее воображение. Вот почему людям всегда нужно заменять старые безумства новыми. В этом заключается также одна из истинных причин того, что люди бросаются к религии после тяжелых разочарований, ища в ней забвения пережитых страстей; набожность часто заменяет им сильные страсти, наслаждения и даже светские развлечения. При помощи бесконечных тайн и чудес религия целиком занимает наш ум, побуждает его к деятельности; привычка же роднит нас со всеми религиозными представлениями и делает их необходимыми; в конце концов даже страхи и ужасы приобретают для нас известную привлекательность. Бывают умы деятельные и беспокойные, требующие непрерывной работы и волнений; бывают души, стремящиеся к непрестанной смене покоя и тревоги; множество людей не смогло бы вынести уверенности и покоя, которые дают разум и истина. Очень многие жаждут призраков, жаждут неустойчивой, шаткой почвы и чувствуют себя неуверенными, как только твердо становятся на ноги.

Эти рассуждения объяснят вам непрестанные колебания, испытываемые очень многими, особенно в отношении религии. Они переменчивы, как флюгеры; их беспокойное воображение никогда не может остановиться ни на чем определенном; то вы видите этих людей во власти самых мрачных предрассудков, то вам кажется, что они, наконец, освободились от суеверия. То они снова трепещут у ног священника, то как будто сбрасывают с себя ярмо религии. От этих колебаний часто не свободны даже самые умные люди, потому что их убеждения находятся под слишком сильным влиянием собственного пылкого воображения, постоянно выводящего их из равновесия. К тому же мы часто встречаем людей, обладающих сильным умом и робкой, боязливой душой.

Что и говорить! Человек не может быть всегда одинаков. В нем постоянно происходят всякие потрясения и перевороты; его мысли и состояние его души неизбежно меняются в соответствии с теми изменениями, которым подвергается его тело. Когда человек болен, когда тело его ослаблено недугом, душа его обычно неспособна радоваться или проявлять усиленную деятельность. Нервные болезни, как правило, совершенно уничтожают душевные силы и подавляют душу, которую наши богословы с такою легкостью отделили от тела; люди желчного или меланхолического характера вообще неспособны радоваться; всякое веселье их раздражает; чужая радость их утомляет. Углубленные в самих себя, эти люди любят сосредоточиваться на мрачных представлениях, которые им в обилии доставляет религия. От набожности следовало бы лечить, как от запоя; суеверие - хроническое заболевание, поддающееся излечению. Правда, никогда нельзя быть уверенным, что эта болезнь не даст рецидива; люди, отличающиеся мрачным, меланхолическим, характером, легко впадают в угнетенное настроение, которое их снова приводит к старым предрассудкам. Не так-то легко вдохнуть мужество в малодушного, в труса; почти невозможно излечить от предрассудков того, кто и по своему характеру, и по непреодолимой привычке всего боится и всего трепещет. Церковь и духовенство так упорно добивались увековечения человеческих заблуждений; они приложили столько стараний к тому, чтобы помешать нам избавиться от этих заблуждений, что нередко можно встретить человека, который нет-нет да и изменит разуму. Только правильное просвещение могло бы радикально исцелить человеческий разум.

Думаю, сударыня, всего сказанного достаточно, чтобы объяснить вам причины тех колебаний, которые мы часто наблюдаем в убеждениях людей, той тайной склонности, против воли отдающей их во власть суеверия, которое как будто окончательно преодолел их ум. Теперь-то вы тем более почувствуете, как мы должны относиться к этим тайным, бессознательным склонностям, выдаваемым нашими священниками за внушение свыше, за божественный перст, за особую милость, в то время как эти тайные побуждения - не что иное, как плоды изменений, которые испытывает наш организм - то здоровый, то изнуренный болезнью, то сильный и могучий, то ослабленный; а именно от того или иного состояния тела неизбежно зависят и наш способ мышления, и наше отношение к вещам.

Все эти рассуждения должны вам также показать, как мало значения можно придавать обращению людей к религии в предсмертные минуты. Священники любят хвастать такими "победами" их над разумом и не упускают случая отравить умирающему последние минуты жизни. Тут-то они и считают своим долгом подстерегать человека; по их мнению, именно в предсмертные минуты человек начинает видеть вещи в их истинном свете и, готовясь расстаться с жизнью, неизбежно признает свои ошибки. Только бессовестные лжецы могут опираться на подобные рассуждения, и только дураков такие рассуждения могут в чем-либо убедить. Можно ли утверждать, что в состоянии подавленности, слабости, бреда человек может рассуждать здраво? Переживая смертную агонию, обессиленный и душой и телом, перепуганный к тому же еще священником, человек не в состоянии, конечно, ни рассуждать, ни аргументировать, ни опровергать софизмы (1). Нечего сказать, хороши же религиозные истины, силу которых можно почувствовать только при полной потере всех телесных и душевных сил!