Чтение онлайн

Мой брат и леди Стенхоп наконец развелись. Я был между ними посредником, и мне столько пришлось вынести, что я скорее готов договариваться относительно самого трудного пункта в jus publicum Sancti Romani Imperii323 с целым сеймом в Регенсбурге, нежели о чем бы то ни было с какой бы то ни было женщиной. Если бы брат мой хоть иногда разговаривал с собой, так, как я советую, он никогда бы в свои шестьдесят с лишним лет, при таком шатком, подорванном здоровье, да вдобавок еще глухой, не женился на молоденькой девушке, которой только что исполнилось двадцать, с избытком здоровья и, разумеется, с избытком желаний. Но разве кто-нибудь следует советам, которые на основании своего горького опыта дают другие?! И, может быть, причина этого именно в небрежении к разговору с собой. Да благословит тебя бог.

LXXXVII

Бат, 18 декабря 1763 г.

Милый друг,

Сегодня утром я получил от тебя письмо, где ты упрекаешь меня в том, что я не писал тебе на этой неделе ни разу. Да, потому что я не знал, что писать. Жизнь моя здесь настолько однообразна, что каждый последующий день недели во всем похож на первый. Я очень мало кого вижу и ничего не слышу -- в буквальном смысле слова.

М-р Л. и м-р С. представляются мне людьми очень способными, и твое сравнение их с двумя разорившимися джентльменами, из которых один разорился оттого, что проиграл дело, а другой оттого, что хоть и выиграл его, но истратил на его ведение все свои деньги, по-моему, очень верно. Оба, конечно, понимали, что у них большие способности к делам и что они могут хорошо говорить, и рассчитывали возместить этим свои потери.

Харт должен скоро издать большое поэтическое сочинение; он показывал мне кое-какие отрывки. Он назвал его "Эмблемы", но я уговорил его изменить название по двум причинам: во-первых, потому что это никакие не "эмблемы", а басни; во-вторых, если даже допустить, что это на самом деле "эмблемы", Куорлз до такой степени истрепал и опошлил это слово, что после него называть стихи "эмблемами" уже невозможно... Поэтому творения Харта и следует именовать "баснями", хотя, по-моему, самым подходящим названием было бы "Назидательные рассказы". Если бы ты спросил мое мнение о тех из них, которые я читал, я бы ответил: sunt plura bona, quaedam mediocria, et quaedam...324

Твои соображения о предстоящих переменах не лишены оснований: я все время возвращаюсь к мысли о том, что мина, о которой мы говорили с тобой, непременно взорвется, то ли к концу сессии, то ли даже раньше.

Сил у меня немного прибавилось, но Геркулесом я себя все же назвать не могу: поэтому я не стану, подобно ему, лишать невинности пятьдесят девушек за ночь; такого я бы, пожалуй, даже не мог и вообразить. Итак, спокойной ночи, и да благословит тебя бог.

LXXXVIII

Лондон, 27 декабря 1765 г.

Милый друг,

В понедельник я приехал сюда из Бата и чувствую себя хоть и не намного, но все же лучше, чем когда ехал туда. По-прежнему мучают меня ревматические боли в коленях и пояснице; видно, мне уж не избавиться от них до конца жизни.

Из официальных сообщений ты, должно быть, уже знаешь о том, что делал парламент в первый день заседания, или, вернее, о том, чего он не делал; тот же самый вопрос будет главным на следующем заседании: это вопрос о наших американских колониях в связи с недавно введенным гербовым сбором, который колонисты категорически отказываются платить. Колониальные власти склонны проявить снисходительность и терпимость к этим непослушным детям метрополии, оппозиция требует принять, как они выражаются, решительные меры, иначе говоря, применить насилие, которое будет ничем не лучше всех dragonnades325, и заставить наши войска в Америке взимать этот сбор. Что до меня, то я ни разу не видел, чтобы непослушный ребенок начинал вести себя лучше после того, как его выпорют, и я не хотел бы, чтобы метрополия превращалась в мачеху. Наша торговля с Америкой дает нам в communibus annis326 два миллиона фунтов в год, а гербовый сбор составляет всего-навсего сто тысяч, и я ни за что бы не стал добиваться поступления этой суммы в казначейство, если при этом придется потерять или даже если просто существует опасность потерять миллион фунтов в год национального дохода.

Я не пишу тебе о тех, кого вчера наградили орденом Подвязки, потому что об этом пишут в газетах, но должен сказать, что лента, которую получил герцог Брауншвейгский -большая честь для этого дома, -- он ведь, должно быть, единственный (не считая нашей королевской династии), кто имеет две голубые ленты одновременно; но надо признать, они их действительно заслужили.

В городе теперь только и говорят, что о разводах. Собираются разводиться с женами бывший камергер Финч, лорд Уорик и твой друг лорд Болингброк. Ни один из этих трех разводов меня не удивляет, напротив, я поражаюсь тому, сколь многие продолжают еще жить вместе. Это означает только, что у нас в стране господствуют самые превратные представления о браке.

Сегодня я послал м-ру Ларпану двести фунтов для тебя к рождеству, -- он, верно, известит тебя о них с этой же почтой. Повеселись на рождество получше, потому что pour Ie peu de bon temps qui nous reste, rien n'est si funeste qu'un noir chagrin327. И пусть у тебя будет еще много счастливых новых годов. Прощай.

LXXXIX328

Бат, 17 октября 1768 г.

Милый друг,

Последние два твоих письма -- мне и Гревенкопу -чрезвычайно меня встревожили. Мне кажется только, что ты, как то свойственно больным, преувеличиваешь тяжесть своего состояния, и надежда эта немного меня успокаивает. Водянка никогда не наступает так внезапно, и хочется верить, что отеки у тебя на ногах -- временное явление, вызванное подагрой или ревматизмом, которыми ты страдаешь уже давно. Лет сорок тому назад, после жестокой лихорадки, ноги мои распухли именно так, как, судя по твоим письмам, у тебя сейчас. Я сразу же решил, что это водянка, но врачи заверили меня, что отеки эти -следствие лихорадки и скоро пройдут. Они оказались правы. Попроси пожалуйста своего секретаря, кто бы это ни был, раз в неделю регулярно сообщать о твоем здоровье либо мне, либо Гревенкопу, -- это все равно.

В последних моих четырех письмах я послал тебе нюхательный порошок герцогини Сомерсет -- столько, сколько можно было насыпать в конверты. Получил ты их все или хоть сколько-нибудь? Помог ли тебе этот порошок? Ты сейчас в таком состоянии, что не можешь нигде бывать, но надеюсь, у тебя есть знакомые, которые тебя навещают, ведь если и всегда-то человеку нелегко оставаться одному, человеку больному это еще тяжелее: он чересчур много думает о своем недуге и преувеличивает его. Кое-кто из людей образованных был бы, вероятно, рад посидеть с тобой, да и ты не остался бы у них в долгу.

Бедняга Харт, который все еще здесь, в весьма плачевном состоянии. Он совершенно не владеет левой рукой и ногой, говорит с трудом и очень невнятно. Я навещал его вчера. Он с большим участием расспрашивал о тебе и был тронут, когда я показал ему твое письмо.

Я чувствую себя не хуже и не лучше, чем в прошлом году, когда я был здесь. Я не могу считать себя ни здоровым, ни больным -- я нездоров. Ноги меня не слушаются: если я в состоянии еще четверть часа проползти по ровному месту, то ни подняться, ни спуститься по лестнице без помощи слуги я не могу.

Да хранит тебя бог, и да поможет он тебе поскорее поправиться.

************************************************************

М. П. Алексеев. ЧЕСТЕРФИЛД И ЕГО "ПИСЬМА К СЫНУ"

В истории английской литературы XVIII века особое место занимает Честерфилд, -- писатель, публицист, философ-моралист, историк. Примечательно, что литературную известность имя Честерфилда приобрело только после его смерти; при жизни его знали только как видного государственного деятеля, дипломата, оратора, одного из лидеров оппозиции в верхней палате английского парламента, который в конце концов удалился от дел и четверть века прожил в уединении, среди избранных друзей и книг своей богатой библиотеки. О его литературных трудах знали очень немногие, потому что он ничего не печатал под своим именем, хотя молва и приписывала ему -- иногда напрасно -кое-какие безымянные сочинения философско-этического содержания. Правда, Честерфилд считался острословом и занимательным собеседником, чьи меткие суждения подхватывались на лету, становились широко известными и попадали в современную печать вместе с анекдотами о нем журналистов. Но распространявшихся слухов и закрепленных в печати афоризмов Честерфилда было, разумеется, недостаточно для того, чтобы этот вельможа мог приобрести литературную репутацию, о которой никогда не заботился, довольствуясь тем, что считался добрым приятелем многих видеых французских и английских писателей той эпохи.

Смерть Честерфилда в глубокой старости (в 1773 году) прошла в общем мало замеченной. Однако уже год спустя его имя приобрело настоящую славу образцового писателя, когда оно появилось на титульном листе книги, изданной его невесткой и составленной из его писем к сыну, никогда не предназначавшихся для печати. Эта книга стала знаменитой уже при первом своем выходе в свет. Она переиздавалась по нескольку раз в году, выпускалась в переводах на всех европейских языках, непрерывно увеличивавшихся в числе, и быстро сделалась классическим образцом английской эпистолярной прозы. Слава ее была завещана XIX веку, как одной из тех книг, которые не стареют; в этом столетии литературная репутация Честерфилда как писателя, мыслителя и педагога сложилась окончательно и вызвала к жизни обнародование еще нескольких книг, рукописи которых были извлечены из старых семейных архивов (например, "Письма к крестнику") или перепечатаны со страниц старинных английских журналов.