Письма Никодима
Шрифт:
Двое других – это братья Учителя, правда, не родные: они то ли сыновья сестры Его Матери, то ли брата Его отца. Иаков немного похож на Назарянина: высокий, с красивым лицом и задумчивыми глазами. Говорит он обычно медленно и не склонен к ссорам, зато обожает умничать: он всегда знает, что и как следует делать, и он единственный, кто позволяет себе делать замечания своему великому Брату. Он говорит: «Ты это плохо сделал» или «Ты неправильно поступил». Иисус выслушивает это молча и только улыбается. Другой Его брат – Иуда – молчаливый и кроткий, вроде Матфея, он бродит за всей компанией, как безмолвная тень, и только смотрит на Учителя глазами испуганной козы. Потеряйся он – никто и не заметит пропажи.
И, наконец, мой купчик из Кариота: это человек, мечтающий о мести, но при том опытный, ловкий и даже немного сведущий в Писании. Мне с ним легче разговаривать, чем с остальными. Он смотрит на своих товарищей с презрением и говорит, что Учитель совершил большую глупость, избрав Себе таких учеников. По его мнению, Назарянин виноват в том, что эти галилейские мужики столько о себе возомнили. Мало того, что Он их приблизил к Себе, так еще и научил исцелять людей и изгонять бесов. Я говорю «научил», хотя это не совсем точно. Иуда говорит, что Он их ничему не учил, а просто сказал: «Исцеляйте…» – и тем действительно несколько раз удавалось одолевать болезни и изгонять бесов. Но что за нелепость – такую силу доверить в такие руки!
Правда, они применили полученный дар только однажды, когда Иисус ненадолго отлучился. При Нем они не испытывают своих способностей. Только Он один исцеляет, и Его исцеления… Если бы только исцеления!
Я уже писал тебе, что Он велел сказать Иоанну: «Мертвые воскресают…» И представь себе: за пару дней до моего появления здесь Он воскресил человека! Было это так. Войдя в небольшое галилейское селение под названием Наин, Он увидел людей, несущих носилки, за которыми шла мать умершего юноши. Женщина кричала, причитала, рвала на себе волосы и раздирала одежду. На то она мать. Всякий день можно увидеть таких плакальщиц в Иерусалиме. Естественно, я им сочувствую. Особенно когда умирает ребенок… Смерть ребенка – это самое большое горе. Это невозможно даже помыслить, с этим невозможно примириться. Еще труднее это пережить, когда человек знает, что это его грехи навлекли такое несчастье. Много видишь таких матерей. Но отчаяние этой женщины тронуло Его. Он подошел, прикоснулся к носилкам (соображения чистоты Его не заботят) и остановил процессию. Потом сказал коротко, как всегда: «Юноша! тебе говорю, встань». И тот встал. Вокруг поднялся страшный крик, люди бросили носилки и, как безумные, пустились наутек. Удивительно, что за это воскресение не пришлось заплатить парой других смертей, потому что в подобной суматохе можно было затоптать человека насмерть. Но все кончилось хорошо. Он имел право сказать посланникам Иоанна: «Мертвые воскресают». Хотел бы я знать, воскресил ли бы Он ребенка тех родителей, которые бы Его об этом попросили?
Итак, я продолжаю следовать за Ним, но я все еще ни словом не обмолвился Ему о своем деле. Чем больше я слушаю Его, тем больше утверждаюсь в мысли, что если Он что-нибудь и сделает для меня, то взамен потребует очень многого, а если и не потребует, то все равно нельзя будет остаться в долгу… Меня опять одолевают сомнения, а тем временем дни бегут…
Красиво здесь. Я вдыхаю аромат первых цветов, но стоит мне только на минуту отдаться этому наслаждению, меня словно ударяет в грудь: «Ты здесь, а там Руфь…» Радость гаснет, как задутый светильник. Я внутренне содрогаюсь и уже без сопротивления отдаюсь боли, повторяя вслед за мудрецом: «Суета сует, и всяческая суета…» Потом боль, жалость и тоска смешиваются с неизвестно откуда вздымающимся отвращением. Лучше уж следовать за Ним и слушать Его истории, похожие на сказки, которые певец слагает ночью, под высокими звездами, в поющей ручьями тишине.
Письмо VI
Дорогой Юстус!
Ты просил, чтобы я в нескольких словах описал тебе, в чем заключается учение Галилеянина. Я не уверен, что сумею это сделать: задача не из легких. Если бы ты спросил меня, чего хочет Учитель из Назарета, я мог бы тебе ответить одним словом: всего. Ибо это правда: Он хочет от Своих слушателей всего, буквально всего. Наверное, ты сейчас удивленно вскидываешь брови, давая мне тем самым понять, что не разумеешь моих слов. Я согласен с тобой. Но видишь ли, Его тоже понять не так-то просто. Истина, которой Он учит, так проста в деталях, что, кажется, и ребенок в состоянии это понять. В совокупности же она превосходит человеческий разум. Он говорит легко и ясно, словно ведет по ровной дороге. Только вдруг дорога эта обрывается, и человеку кажется, что он летит в пропасть. Тогда Он говорит: «Дай Мне руку, обопрись на Меня, уверуй… И лети!»
Недавно пришли к Нему какие-то ученики Иоанна, блуждающие, словно овцы без пастуха. Те, которые еще не прибились к Иисусу, ревниво противятся Его речам, словно в упрек за то, что Он находится на свободе, в то время как их учитель томится в зловещей крепости. Они спросили Его: «Отчего Твои ученики не постятся?» Он ответил: «Не время им поститься, когда с ними Жених. Но придут дни, когда отнимется у них Жених, и тогда они станут печалиться и плакать… Никто не приставляет заплаты от новой одежды к ветхой одежде, и никто не вливает молодого вина в ветхие мехи…» На поверхностный взгляд это какая-то бессмыслица. Но вдумайся в эти слова, и, может, тогда ты поймешь, как я понял, что учение, которое Он возвещает, не может быть заплатой на старом: оно ничего не дополняет, ничему не служит, оно целостно само по себе, собственно говоря, оно и есть – все. Кто хочет его познать, тот должен выбросить ветхую одежду и избавиться от старых мехов: он должен решиться приобрести взамен новые.
Ты спрашиваешь, в чем это учение заключается. Попробую тебе рассказать. Пару дней назад Он шел, окруженный несметной толпой народа. Был такой же погожий день, как сейчас: по небу плыло одно единственное заблудившееся облако, напоминавшее большой клок пуха. Внизу поблескивало ожившее изумрудное озеро. Вдали, почти у самого горизонта белыми штрихами выделялись вершины Антиливана, словно оторванные от своего основания. Народ шумел, как горный поток. Неожиданно все остановились. В этом месте возвышенность переходила в крутую обнаженную скалу. Назарянин быстро взобрался на гору по узкому травянистому склону, и через минуту Он был уже над нами – белый силуэт с пронизанными солнечным светом волосами на фоне голубого неба. Те, которые уже знали Его повадки, сразу догадались, что Он собирается говорить, и начали располагаться вокруг. Трава, скалы и камни – все это скрылось под людской массой. Он же стоял на горе и спокойно ждал, пока люди утихнут, потом поднял голову к небу и что-то неслышно произнес. Как часто Он молится! Просто удивительно… Коротко, но часто. Это даже трудно назвать молитвой: Он попросту бросал пару слов в небо и как бы снова возвращался на землю. И на этот раз так же: Он встряхнул головой, опустил воздетые руки и перевел взгляд на слушателей.
Обычно Он начинает с аггады, рассказывает какую-нибудь притчу: жил-был царь, или господин, или отец… Люди вслушиваются в эти истории, и их искусно завуалированная мораль незаметно сама собой проникает в их сердца. Однако на этот раз Он начал по-другому:
– Всевышний благословляет простых, верящих, надеющихся и нищих духом. Ибо их есть Царство Небесное…
Он произнес это так серьезно, что мне показалось, будто второй Моисей сходит с вершины Синая и провозглашает полученные им Заповеди. Это напоминало рескрипт кесаря, в котором перечислялись люди, удостоенные милости повелителя. Он продолжал:
– Всевышний благословляет кротких и смиренных. Они унаследуют землю. Всевышний благословляет убогих, плачущих и голодных, больных и узников. Ибо страдания их претворятся в радость. Всевышний благословляет обиженных и несправедливо гонимых, ибо воздастся им по справедливости Божьей…
Я навострил уши. «Теперь-то, – думалось мне, – я, наконец, все узнаю». Учитель говорил ясно, словно зачитывая свод законов. Но провозглашаемые Им заповеди звучали как-то странно, ибо в них ничего не говорилось об угрозах и наказании. Только о добродетели и награде. Точнее о двух наградах. Разве не странно звучит: «Благословенны обиженные?» Значит, тот, кого обидели, тем самым уже получает благословение? А вдобавок ему будет дарована справедливость? Выходит так, что нет в жизни большей выгоды, чем быть обиженным! Или взять плачущих! Кто знает, почему человек плачет? Может, потому, что его постигла заслуженная кара. Но для Него все плачущие равны, и каждый, кто плачет, уже заведомо благословлен, и плач его перейдет в радость. Тебе не представляется все это чрезмерным упрощением хитроумных загадок бытия?
Однако слушай, что Он сказал дальше:
– Всевышний благословляет милостивых, ибо и они помилованы будут… Всевышний благословляет тех, чье сердце не точит алчность. Ибо они узрят великого Саваофа. Всевышний благословляет миротворцев, воздающих добром за зло, хлебом за камень. Они будут наречены сынами Шхины…
Теперь я был уверен, что Он по сути провозглашает Свои Десять Заповедей – основы Его учения. Поистине достойный кодекс! Но как много в нем наивного! Чего стоит, к примеру, восклицание, что благословенны милостивые и честные, если одновременно не предусматривается наказания для себялюбцев и воров?! Будем рассудительны: мир полон зла; наряду с небольшой кучкой людей, которые избрали путь служения Всевышнему, существуют тысячи амхаарцев, ежедневно нарушающих все заповеди и предписания, а кроме того – несметное число нечистых, язычников и идолопоклонников. Достойное учение надо охранять, как драгоценный камень, и тот, кто его исповедует, должен находиться под защитой закона. Моисей учил: «Кто работает в субботу – пусть умрет; кто занимается колдовством – того убейте; кто приносит жертвы другим богам – должен погибнуть; чей вол забодал раба – тот должен уплатить владельцу тридцать сиклей серебра, а вола пусть забьют камнями…» А Он бросает праведных на произвол судьбы. Они стяжают благословение, и этого с них должно быть достаточно. А охранит ли оно их от зла? Заметь, однако, что Он в один ряд ставит больных и несчастных. «Благословенны плачущие…» Что за странное суждение! Я понимаю, что слезами можно искупить вину и получить благословение. Но тот, кто уже благословен, не должен больше плакать. Чего же стоит тогда благословение Божие, если по обретении его снова подступают слезы? Человек приходит к Всевышнему за спасением, как я пришел к Галилеянину за здоровьем для Руфи. Чего стоит врач, если после его процедур наступает ухудшение? Похоже, что для Него несчастье равноценно добродетели. «Благословенны нищие, больные и убогие…» Одно только благословение для больного – здоровье. Нет здоровья – нет и благословения Божия!.. Однако я далеко зашел! Все это не так просто. Почему я никак не могу снискать благословения для моей Руфи? Я как раз тот человек, который все поставил на службу Всевышнему. Если даже для меня нет благословения, то кто же тогда сумеет снискать его? Разве что нищий, и только за то, что он нищий? Я раздаю милостыню, плачу десятины, не скуплюсь на пожертвования… Сам Иов не давал больше! «Благословенны плачущие…» А ты думаешь, Юстус, я не плачу? Я плачу, как ребенок, как малый ребенок, у меня перехватывает горло, и я задыхаюсь от рыданий. Стало быть, я не имею права на справедливость, а Руфь – на здоровье? За все мои усилия – такая болезнь! Если бы все, что Он говорил, было правдой, я бы уже давно снискал благословение. Сто благословений! И болезнь бы уже ушла. Но она не уходит, и теперь я даже не могу представить себе, что бы было, если бы она вдруг исчезла. Вот такой замкнутый круг!
Он прав: тот, кто хочет воспринять Его правду, должен переодеться в совершенно новые одежды. Никакие заплаты не годятся: молодое вино разорвет ветхие мехи. Надо изменить способ мышления и восприятия мира, надо научится называть разумным то, что нам обычно представляется безумием. Не знаю, зачем я за Ним хожу и чего я, собственно, ожидаю. Пресловутые новые мехи означают, по всей видимости, примерно то же самое, что и рождение заново, о чем Он говорил тогда ночью. Но человек не может сбросить кожу, подобно змее; человек обречен оставаться собой. Так основательно нельзя его изменить ни угрозами, ни призывами. Мне по-прежнему кажется, что Он требует слишком многого.