Чтение онлайн

Аналогичное произошло и с моим участием в происходящей сейчас в Брюсселе ассамблее по вопросам европейской безопасности.

Я член нашего комитета по европейской безопасности, и я весьма сочувствую его деятельности и рад помочь. За несколько дней до моей несостоявшейся поездки в Данию, 22 мая, я впервые узнал от чл. кор. Г. К. Скрябина, что я включен в нашу делегацию в г. Брюссель.

Если человека уважают и ценят его деятельность, то, естественно, заранее, когда формируется делегация, его спросят, хочет ли и может ли он поехать, и скажут, в чем предполагается его участие. Даже сейчас мне не ясно, рассчитывали ли на мои выступления на ассамблее в Брюсселе или я должен был быть там для декорума.

Опыт моих поездок на такие конференции показал, что обычно для меня они связаны с большой загрузкой. Поскольку я владею иностранными языками и меня знают, то ко мне многие обращаются, особенно журналисты, и ставят вопросы, на которые часто хлопотно отвечать. Поэтому для успешного участия нужна хорошая предварительная подготовка и тесная связь с руководством делегации, чего нет. Например, глава делегации тов. А. П. Шитиков ни разу со мной не разговаривал [217] .

Я чувствую, что со мной обращаются, как с футбольным мячом, с мнением которого тоже не считаются, когда его забивают. Естественно, что при создавшихся условиях я не был в состоянии поехать в Брюссель, хотя и сожалею, что не могу помочь этому хорошему начинанию.

Как Вы, наверное, помните, только полгода тому назад Академия наук поручила мне представлять ее в Лондоне на мемориальной сессии Королевского общества, посвященной 100-летию со дня рождения Резерфорда, который был иностранным членом нашей Академии. Я подготовился к выступлению, но за несколько дней до отъезда моя поездка была отменена; как Вы мне тогда сказали, это делается в связи с дипломатическим недоразумением, связанным с высылкой из Англии сотрудников нашего торгпредства в Лондоне. До сих пор я не могу понять логической связи между этими двумя событиями. Почему из-за этого дипломатического

инцидента надо было лишать нас, ученых, возможности выразить свое почтение великому английскому ученому?

Из приведенных примеров явно следует, что условия связи с иностранными учеными не только ненормальны, но их осуществление часто сопряжено с обидным и граничащим с оскорбительным отношением к ученому.

Поскольку эта связь с иностранными учеными организуется Академией наук, то я, как член нашей Академии, считаю необходимым довести до Вашего сведения как Президента, о тех ненормальных условиях, при которых эта связь осуществляется. Прошу таюко сообщить мне, что мне надлежит предпринять, чтобы в дальнейшем оградить себя от подобного обидного отношения к себе, которое к тому же еще связано с большой трепкой нервов.

На сентябрь месяц с. г. у меня было запланировано несколько поездок за границу. Это Пагуошская конференция в Оксфорде, а также, как было Вами сообщено Французской Академии наук, поездка в Парииж в качестве представителя нашей Академии на 100-летие со дня рождения Поля Лашкевена. В декабре с. г. предполагается поездка в Дели по приглашению Индийского правительства. Все эти поездки внесены в план международных связей АН СССР.

Я не вижу, как после всего происшедшего, при теперешних условиях для поездок за границу, я могу взять на себя выполнение этих поручений, о чем и сообщаю Вам.

Я сожалею, что мне приходится беспокоить Вас, но хорошо известно, что интернациональные научные связи весьма нам нужны, так как они необходимы для успешного развития науки в любой стране так же, как и в нашей. При тех условиях, которые у нас имеют место, нормальное развитие этих связей невозможно, и это положение следует изменить.

Ряд наших академиков такого же мнения.

Уважающий Вас П. Капица

P. S. Хочу обратить Ваше внимание, что нужно как-то выправить создавшееся положение с датскими учеными. Институт им. Н. Бора написал Вам, что приглашает меня, как гостя, для научной связи и прочтения

лекций. Академия наук официально сообщила о своем согласии. Надо признать, что сейчас положение Академии наук выглядит весьма неприглядно.

Глубокоуважаемый Леонид Ильич,

Хочу Вам написать об одной стороне так называемого «Байкальского вопроса», на который как будто мало обращают внимания. Вы, наверное, знаете, что сейчас все думают только о чистоте воды и сохранности прибрежных лесов. Вопрос чистоты пресной воды сейчас встает в мировом хозяйстве очень остро, ее не хватает. Особо остро эта проблема сейчас стоит в США и в наиболее индустриализованных странах Европы — в ФРГ, Англии и др., где загрязнение рек и озер отходами разного вида производств достигло очень большой степени. Неизбежно там возникнет борьба за чистоту рек и озер, и в ближайшие 10—20 лет проблема чистой воды будет решена. Так же, как и проблема чистого воздуха в городах.

Благодаря меньшей густоте населения у нас загрязнение вод, в особенности в Сибири, не стоит так остро, как в европейской части Союза, где в некоторых местах оно достигло того уровня, когда уже необходимо бороться. Несомненно, что мы тоже в ближайшие 10—20 лет решим эту проблему. Я думаю, что при социалистическом хозяйстве можно будет найти более эффективные пути ее решения и проведения в жизнь, чем при капитализме. Таким образом, с точки зрения передового хозяйства страны <...> «Байкальский вопрос» не будет и не должен привлекать внимание нашей интеллигенции больше, чем такие вопросы, как целинные земли, но оказывается, что «Байкальский вопрос» захватил всех в стране, от молодежи до самых широких слоев населения, но, более того, за ним следят и за рубежом. Так, естественно, ставится вопрос: что в Байкальском вопросе захватывает народ? Очевидно, есть общественно-политический элемент. При оценке таких вопросов [мы] должны искать противоречия, и они есть, несомненно, менаду нашей интеллигенцией и руководством. Такие противоречия у нас в последнее время возникали по вопросу искусства, отношения к памятникам старины и по другим вопросам. Хорошо ли это или плохо? Конечно, это хорошо, потому что такие противоречия и интерес к ним и есть факты жизнеспособности нашей страны, ее стремления развиваться и идти вперед. Это здоровая демократия. <...> Эта сторона «Байкальского вопроса», мне думается, часто недостаточно учитывается. Это видно из того, что, например, у нас сейчас наложен запрет печатать о Байкале что-либо, т. е. мы пытаемся глушить то, в чем наша сила. А сила наша в громадном интересе нашего народа к развитию нашего строя. В этих противоречиях, в интересе к ним наша сила. Если мы зажимаем их резкими запретами <...> мы тормозим развитие нашей страны. Остановить, конечно, развитие нельзя, страна взяла курс в определенном направлении, и никто ее не сможет остановить. Сталин не смог это сделать, и никто другой это не сделает. Как жаль, что ряд товарищей продолжает еще не понимать, что <...> второй по экономической мощи страной в мире мы стали не случайно, но благодаря внутренней силе нашего народа, его интереса к развитию нашей страны. Революция дала этим силам возможность развернуться, и никто ее не сможет остановить. <...> Слабость капитализма в том, что народ не интересуется общим развитием страны. <...> В Америке судьба Великих озер не может стать народным вопросом.

Так вот что я не могу попять: зачем наша партия,

наше правительство вместо того, чтобы поддерживать такие дискуссии, как вопрос о Байкале, их глушит?..

Глубокоуважаемая Милица Васильевна,

Когда я получил Вашего «В. О. Ключевского» то я сразу же продиктовал письмо с благодарностью. Вечером начал читать, и мне так понравилась Ваша книга, что решил написать Вам, когда ее прочту, чтобы сказать Вам более основательно, почему она мне понравилась.

Дело в том, что Ключевский — один из историков русского государства, которого я могу читать с большим интересом. Есть, конечно, и другие, которых я читаю,— это Тарле и даже Валпшевский. Но вот Платонова не могу. Для меня, дилетанта, изучающего историю для того, чтобы понимать нашу современность, Ключевских! стоит на первом месте, в то время [как] о нем как о человеке я почти ничего не знал. Но вот Ваша книга рисует интересный его портрет, чувствуется, что Вы пишете о В. О. с большой симпатией. Меня также интересовала Ваша оценка Ключевского и как историка и социолога. Вы называете Ключевского буржуазным ученым и не раз сетуете, что он не использовал марксистского метода, основанного на изучении классовых противоречий. [220]

Меня давно интересовала эпистемология социальных наук. Вот мы, в своей физико-математической области, не можем себе представить, чтобы, скажем, была бы одна буржуазная «таблица умножения», а другая — социалистическая. Но вот у вас, историков, совершенно законно упрекать Ключевского, что он пользовался не той «таблицей умножения», которой пользуются наши теперешние историки.

Это противоречие, конечно, объясняется существенной разницей в эпистемологии социальных и естественных наук.

Мне думается, что Jean Piaget правильно решает этот вопрос. Наверное, Вы знакомы с его работами, мне его основная мысль представляется так: в науках, связанных с психологической активностью человека, в отличие от естественных наук, изучающих законы окружающей нас природы, не может быть единых объективных научных обобщений. Это является следствием того, что в социологических науках общественные процессы неизбежно изучаются одним из членов этого общества. Точка зрения как бы находится в самой среде, а это делает принципиально невозможный объективный подход и нахождение объективных закономерностей. Таким образом, научные обобщения в социальных науках неизбежно делаются с точки зрения и запросов той социальной среды, которую представляет ученый. Это усугубляется еще тем, что исторические и социологические науки из всех существующих наук, по-видимому, имеют наиболее практический выход. Ведь на них воспитывается молодежь и формируется ее идеология. Эти науки должны служить для оправдания существующего социального строя и на их основании развивается законодательство и ведется внешняя и внутренняя политика страны. Поэтому история и социология должны удовлетворять запросам социальной структуры и оправдывать идеологию ее общества. Отсюда и возникновение разницы между «таблицами умножения» — например, приемлемой для буржуазного капиталистического строя, но не для социалистического строя. Это хорошо иллюстрируется в Вашей книге деятельностью самого Ключевского. Обычно он блестяще вел свои исторические исследования и толковал их под углом запросов зароя»-дающейся в то время нашей прогрессивно-буржуазной прослойки. Но когда волей судеб ему пришлось стать воспитателем наследника престола <...> тогда, чтобы удовлетворить запросам правящего класса, ему пришлось менять свои концепции. Это было неизбежно, такова эпистемология исторической науки, поэтому, мне думается, что упрекать Ключевского в том, что он не был, как наши историки, материалистом, «противозаконно» [221] .