Чтение онлайн

Помнится, городское начальство с савонарольим жаром убеждало нас в самонужнейшей необходимости строить такой дворец - поперед починки метро и спасения гнилого водопровода. И ведь как право оно оказалось!
– ему, начальству, удалось создать нечто в сфере символического, что, конечно же, есть заслуга, много превосходящая всякий водопровод. И даже канализацию.

Сия новостройка вознеслась главою непокорной на проспекте Пятилеток, аккурат подле угла с проспектом Большевиков, улицей Коллонтай и Российским проспектом. И, как в "Пятом элементе", где в точке скрещения магических лучей возникала самая Любовь, в Ледовом дворце, несмотря на его хайтековский урбанистический облик, аккумулируется пятилеточно-большевистски-российская беспросветность. Эти панельные хрущобы, зассанные лестницы, этот запах жареной путассу и гнилой луковой шелухи, эта тупая полупьяная дворницкая и мышино-серая милицейская жизнь - навсегда. Родители носили шаровары с начесом, затем польские белесо-коричневые "джинсы" в катышках, слушали "Цветы" и "Само-цветы" - а теперь одевают своих детей с вещевого рынка, а те ходят на концерты с плакатами "Любимая Алсу! Мы тебя любим!" И все они живут и умрут на этом проспекте Большевиков, и родятся новые дети - и всё пойдет заведенным порядком.

Увиденное в Ледовом дворце напомнило старый анекдот: сидит в канализационном люке крыса с крысенком. Люк открыт. Сверху, в темном небе пролетает летучая мышь. Крысенок: "Мама, смотри! Ангел!".

Это - мой народ.

Ну хорошо, спросят меня, а сам-то ты кто тогда при таком раскладе?

Возможный упрек в гордыне спешу предупредить знаменитым рассуждением Салтыкова-Щедрина о необходимости отличать народ исторический от народа как воплотителя идеи демократизма: первый, "если он производит Бородавкиных и Угрюм-Бурчеевых, то о сочувствии не может быть и речи; если он выказывает стремление выйти из состояния бессознательности, тогда сочувствие к нему является вполне законным, но мера этого сочувствия все-таки обуславливается мерою усилий, делаемых народом на пути к сознательности. Что же касается до "народа" в смысле второго определения, то этому народу нельзя не сочувствовать уже по тому одному, что в нем заключается начало и конец всякой индивидуальной деятельности".

Вот, кстати, о народе.

Одна из фанаберии новейшего времени - воцарившееся необычайное легкомыслие в обращении с этим понятием, с этой загадочной и страшноватой субстанцией. Народ у нас что-то там такое хочет (или нет), выбирает то и это, менталитет будто бы как-то меняется, еще какой-то "средний класс" проклюнулся, который нечто собой определяет и даже диктует. Появился целый жанр типа эссе: исследовать разницу между прежними временами и нынешними теперь-де все по-другому, и вообще жизнь стала прекрасна и удивительна. Или, например, разницу между Москвой и Петербургом.

Вот недавно один из таких московско-петербургских публицистов, рассуждая в очередном своем урчащем и похрюкивающем тексте про преимущества Москвы, где так замечательно устроилась жизнь его желудочно-кишечного тракта, изрек, в частности, такое: "Обязанность мужчины - улепетывать, уходить с депрессивного рынка... надо удирать в теплые места, сохранять себя, кормить семью, и уже там, в безопасности, рассуждать о причинах случившегося". То есть: ubi bene - там и patria.

Мне тут больше всего нравится "сохранять себя". Что там такое особенное в этом "я" надо сохранять? Какие страшные удары по хрустальному дворцу личности нашего публициста нанесены, чем оскорблены его гордая натура и пронзительный ум? О, ужасная беда приключилась в Петербурге - что-то вроде того, что кредитной карточкой не удалось расплатиться.

А еще обнаруживаю я в некоем лакокрасочном журнале (или, как любит выражаться вышеприведенный патентованный пошляк, глосси) речение одного умолкшего духа. Зачем же оный дух взялся за свое давно оставленное платиновое перо? Да все за тем же: дабы изъяснить случившиеся за десять лет перемены.

Перемены, в частности, таковы: "ресторан перестал быть чем-то исключительным"; "русские взялись за работу и стали брать кредиты"; замечание "Ниночкина массажистка съездила в Турцию, ей так понравилось" служит теперь проявлением снобизма; молодые люди "без труда, без стеснения, без неизбежных кавычек" произносят слово "товарищ"; "возрождение письма, случившееся в Интернете"; "все вокруг постоянно пребывают в ремонте: кто квартиру переделывает, кто дачу" - и наконец Родина: "Ее раньше не было. Казалось, на "этой земле" произрастают только поганки... Но прошло всего десять лет - срок для истории ничтожный, комический, - и на ней возник человек с долгом, и дом с ремонтом, и ресторан с гражданским обществом, и всякая ужасная, прекрасная Турция, и вернулось слово "товарищ", и заблистал русский язык".

Правда? Бесспорно. Но не вся.

Ошибка этого блестящего (именно русским языком) эссе, как мне кажется, в том, что жизнь двадцати друзей-приятелей, ста знакомых и тысячи (ну пусть десяти тысяч) предполагаемых знакомых знакомых - то есть людей "нашего круга" (и сопредельных ему) выдается за жизнь. На самом же деле, как учит нас физика, толщина масляного пятна на поверхности воды, если площадь поверхности больше площади пятна, составляет одну молекулу. Боюсь, все эти люди, которые переделывают дачу, и сидят в чатах ("и думают, и страдают, и ищут, как лучше ответить"), и которые ""Где мы сегодня обедаем?" спрашивают друг друга клерки, собираясь обсудить какое-то дело" (ibid.) все они лишь пятно масла на огромной грозной толще океана. А дальше, под пятном, во всю глубину и ширь, плавает мороженая рыба.

P. S. Эх, мне бы побольше пассионарности - я б организовал общественное движение за присвоение Ледовому дворцу имени В. А. Яковлева: вспомните его лицо - большей адекватности не бывает. Надо, в конце концов, почтить человека при жизни за все, что он сделал.

Письмо XX. С. Л. - Д. Ц.

20 февраля 2002

Или простипома?

Ничего, ничего. Я и сам немного мизантроп. Мизантропия - порок народников и тиранов. Развивается на почве роковой невзаимной любви. Помните, Сталин жаловался дочурке: идут, идут вдоль трибуны, все одинаковые, с одинаково разинутыми ртами - дыры вместо лиц - ура да ура - уроды, дураки... Так что быть любимым тоже нелегко.

Но изнывать от сострадания к униженным, которые от унижения не страдают, - этот синдром Некрасова-Чернышевского: вечно глаза на мокром месте из-за того, что сверху донизу все рабы, - неизбежно приводит к описанным Вами осложнениям по Салтыкову-Щедрину; обоняние спорит с убеждением: счастлив любить эту общность людей как идею, но запаха простипомы (или путассу?), видите ли, не терплю; это запах измены; как печально, что народ, этот гений чистой красоты, своим заступникам и всей их литературе предпочитает угнетателей, к тому же отдаваясь так задешево.

В подлинно народных произведениях подобные коллизии разрешаются проще и жизнерадостней. Например:

Утки к берегу плывут,

Серенькие крякают,

Мою милую неустановленные лица используют как сексуальный объект, да с такой интенсивностью, что

Только серьги звякают!

Лирический герой этого фольклорного шедевра не знаком с неврастенической музой мести и печали. Постигшую неприятность рассматривает трезво, в духе, так сказать, fair play, - притом нисколько не роняя самооценки, - без упрека и разочарования, не сетуя на героиню, ей не пеняя.

Вот как надо, дорогой Д. В.!
– а Вы, извините меня, расстраиваетесь, как распоследний романтик и гуманист.

Боже! Эта картина - у меня перед глазами, как нарисованная на обложке учебника старинной словесности (где на самом-то деле полагается быть портрету, сами знаете чьему):

как Вы стоите, предположим, во фраке - у парадного подъезда Ледового дворца на проспекте Большевиков, средь этой пошлости таинственной, восклицая сквозь зубы: "сюда я больше не ездок!", а мысленно допытываясь у Незнакомки - проснется ли она после всего случившегося исполненная сил иль, наоборот, судеб повинуясь закону...

И мне хочется воскликнуть, подобно следователю - не помню сейчас фамилии - в романе Достоевского: Дмитрий Владимирович, голубчик, да не убивайтесь Вы так!

С чего это взяли Вы, будто вместе с публикой концертов г-жи Алсу входите в какую-то собирательную личность, притом настолько реальную, что ее предосудительное поведение (т. е. Собирательной Личности, а не публики, тем более - не г-жи Алсу) наводит на Вас не только тоску, но и стыд? Неужели ассоциация по смежности, хоть бы и закрепленная в паспортных данных, может иметь над человеком такую власть?