Чтение онлайн

К примеру. Не раз слыхал я краем уха про то, что тут у нас в России народ особенный: другие народы индивидуалисты, и каждый у них за себя, а наш - соборный, роевой, потому и крестьянская община (или колхоз) для нас органичная форма социализации, а фермер-кулак - напротив, противен самой сути русского духа. Извините, может, что напутал - говорю ведь, настоящими научными знаниями не обладаю - и в этой области тоже. Опять же, доктрины славянофилов и русских религиозных философов известны мне большей частью в изложении, а не по первоисточникам.

Так вот. Режиссер Козинцев как-то записал: "Интеллигенция все время куда-то ходит. В народ, в монастырь, в себя". Насчет народа - эта формула подразумевает, что народ есть нечто от интеллигенции отдельное. Коли так не могу претендовать на принадлежность к сей гордой прослойке, поскольку хожу только на работу. И назад. Вместе с народом. Но какая-то отдельность во мне все-таки, наверное, есть. Потому что при этом я на народ смотрю. А позиция наблюдателя и есть отдельность.

Что же я вижу? Не знаю, как там насчет Русской Психеи и коллективного Духа. Но на микроуровне ничего такого - никакой общинности - решительно не обнаруживается. А обнаруживается... Вот смотрите: люди выходят из вагона метро. Но это так говорится - "люди". На самом деле выходит каждый сугубо суверенный, неслиянный с остальными человек. Красивое романтическое суждение про то, что, дескать, лишь в толпе можно стать по-настоящему одиноким, на самом деле - практическое наблюдение за действительностью. Для каждого члена толпы никого другого нету. Допустим, он (она) не помнит, направо ему надобно или налево. Он поступает так: делает шаг из вагона и останавливается, начинает озираться, вертеть головой, пытаясь определить направление дальнейшего движения. А что же остальные, которые выходят следом? Их нет! Никого нет. Мир опустел. Голова, занятая ориентировкой, не вмещает второй мысли: что ты загородил дорогу позадистоящим. Тут ведь и проблемы никакой сделай еще два шага, встань посередь зала, а людские ручейки сами тебя обтекут, как утес. Но поступить так - значит, допустить, что существует еще кто-то кроме тебя. Более того, признать, что ты кому-то можешь мешать, причинять неудобство. Ну это уж слишком!

А как наш человек входит в вагон все того же метро? А точно так же: он делает один шаг в обратном направлении - через порог внутрь. И останавливается. Я вошел - а прочий мир хоть провались (хотя куда бы - и так глубоко).

Но мир не проваливается, а напротив, обнаруживает известную прочность и непротиворечивость своего устройства. Топчущийся перед тобой в очереди на маршрутку (сейчас на пленэре больше вроде бы ни за чем не стоят) курит, и это занятие не омрачено (как-то окончательно, навсегда не омрачено) даже тенью сомнения: мол, а вдруг рядом кто от дыма страдает... А напирающий сзади, игнорируя окружающее приволье, прижимается к тебе на манер летки-еньки, опять-таки плюя на то, что этот петтинг может быть вовсе не в радость. Так, кстати, русские люди ведут себя везде. В любом иностранном аэропорту вы без труда узнаете чартерный рейс в Россию, даже не глядя на табло: все очереди выглядят как компания свободно стоящих особей, только вытянувшаяся в сторону стойки регистрации, а русская - нерасчленимая гусеница. Потому что если свое место в очереди не ощущать физически, а лишь визуально (того хуже - умственно), в нем нельзя быть до конца уверенным знаем-знаем, тут же придут враги и займут его.

Ежедневно наблюдаю еще одну мощную эманацию отечественного коллективизма. На "Лесной" возле места, где грузятся в бесплатные автобусы, пересекающие зону разрыва метро, был переход. То есть знак перехода, который, как известно, у нас ничего ни для кого не обозначает. Потом убрали и знак (зуб даю, это пролоббировали владельцы ларьков в близлежащем подземном переходе, чтобы перенаправить туда людской поток). Знака нет, но брод остался. Пользуются им так: машины идут сплошным потоком, а на тротуаре собираются люди. Когда накапливается некая критическая человекомасса, авангард толпы, как по команде, ступает с тротуара. И делает полшага. Потом еще полшага. И тут машины понимают, что этих больше и они не отступят. И останавливаются - повторю, даже без всякого знака, тогда как в обычной ситуации хоть пять знаков поставь, всем на них плевать. И люди толпой валят на другой берег. И задние уже пускаются вприпрыжку. И в какой-то момент критическая масса иссякает, а те, кто только подбежал к броду и хотел успеть вместе с этой партией, вынуждены остановиться - стая едущих, почувствовав звериным чутьем, что стая идущих ослабела, трогается с места.

Кстати, всю жизнь ломаю голову: человек на машине потратит на дорогу времени в сто раз меньше, чем человек без машины, - отчего же он тогда, хотя бы из чувства превосходства, не подарит пешеходу несколько секунд, которые тому нужны, чтобы успеть вскочить в как раз подошедший троллейбус? Отчего? Да нет, это не вопрос, это так, фигура речи... "Все жили только для себя, для своего удовольствия, и все слова о Боге и добре были обман. Если же когда поднимались вопросы о том, зачем на свете все устроено так дурно, что все делают друг другу зло и все страдают, надо было не думать об этом. Станет скучно - покурила или выпила, или, что лучше всего, полюбилась с мужчиной, и пройдет" (Толстой, "Воскресение").

Но в самом деле: льзя ли бысть, чтобы какое-то явление на небесах имелось, а на земле не проявляло себя вовсе никак? Как говаривал герой еще одной случайно прочитанной мною книжки, представляю это на ваше рассмотрение и оставляю на ваше усмотрение.

Письмо II. С. Л. - Д. Ц.

7 марта 2001

О погоде

Отчего, в самом деле, не попробовать. Пусть это будет вроде как джазовый дуэт: социального меланхолика, например, с политическим. Вам труба или саксофон, я обойдусь тромбоном.

Сыграем - как повезет. Авось набредем на какую-нибудь классную тему лучше бы классическую - и обовьемся вокруг нее - и в случае маловероятной удачи - как суперприз - достанем из наших бедных инструментов звук, похожий на то, чем существуем.

Вы начали, с чего пришлось, - с первых минут, с первых недоумений каждого дня. Вас они охватывают на подступах к метро. Ну а я, увы, нахожусь уже в таком возрасте, что вынужден по утрам включать радио, причем местное, поскольку из всех сообщений мировых агентств самое интересное - о петербургской погоде. А пока его дождешься, столько вытерпишь пошлости и вранья (вот и сейчас, пока я пишу эти слова, - персонаж, именуемый "политолог", не жалея ни пудры, ни лапши, разоблачает врагов Саддама Хусейна. Никогда не забуду, как этот же голосок приветствовал возвращение больного Собчака: обозвал "политическим трупом"), - так наешься прокисшей патоки, что на улицу выходишь как бы прямо из победившего и даже перезрелого социализма.

А Вас - о, счастливчик!
– реальность радостно принимает позже - у выхода. Верней, у входа в метро.

И то сказать, не зря узник Мавзолея нам намекал: материя - это нечто такое, что отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них. Он имел в виду, несомненно, транспорт, так называемый общественный. Ощущения острые, существование - полностью независимое, материализм - конечно, диалектический. Уверяю Вас, нет ничего материальней, чем небытие троллейбусов, - скажем, на Литейном, - когда Вам надо на работу или пора домой.

Стоишь на ветру, под мокрым снегом, в холодной людной тьме - и явственно видишь злорадную ухмылку Того, Кто Составляет Расписание. Представляешь его за компьютером - как он колдует над программой, чтобы дважды в день довести до отчаяния и злобы хоть пару миллионов человек.

Правда, покойный Михаил Светлов утверждал, что дело не в личностях, и организация работы транспорта - лишь одно из направлений работы целого министерства. Секретного министерства - и единственного, где нет никакой коррупции: чиновники служат не за страх, а за совесть. Официальное название - Министерство неудобств. Оно как бы ведает здесь протоколом нашего визита на планету Земля: встречает (ясное дело, по уму), провожает (естественно, по одежке) - ну, и все прочее, - местные знают, а посторонние не поверят.

В семидесятые годы, помню, попросили меня знакомые проконсультировать одну американку. Типа того что пишет диссертацию и за помощь заплатит очень прилично. А надо сказать, именно диссертациями я тогда и зарабатывал: кому по филологии, кому по педагогике или там по истории библиотечного дела, неграмотных аспирантов, зато партийных и притом безупречно русских, как раз хватало на ежегодную дачу для детей.

Встретился я с этой дамой из Америки. И оказалось, представьте, что ее тема - "Секс в тоталитарном государстве"! И пишет она сама - а среди добровольцев проводит (рискуя, что схватят за шпионаж) опрос: где, в каких условиях, при каких обстоятельствах, с какими мыслями... Подумал я, подумал - и понял: ничего не расскажу. Во-первых, все равно не поверит. А во-вторых, совестно - за державу. Пусть это будет на веки вечные наша гостайна - как любят человеческие существа, когда нет жилплощади, но есть закон о прописке.

Теперешняя литература гонит эту тайну на экспорт, как все равно нефть или газ. Пренебрегает установкой Ф. И. Тютчева, председателя Комитета цензуры иностранной:

Не поймет и не заметит

Гордый взор иноплеменный,

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной...

Утонченнейший, между нами говоря, был гурман. Патриотизм тут неслыханно интимный. Но есть и недооценка противника. Очень уж глупым должен быть иностранец, чтобы не догадаться - что такое там сквозит...