Чтение онлайн

И конечно, молитва — «умное делание». Это главнее и телесных, и даже умственных трудов.

Возникает вопрос: чем же жить инокам, где брать пропитание при таком отсутствии общего хозяйства? На это преподобный отвечал: во-первых, можно обменивать на хлеб своё рукоделие; во-вторых, принимать милостыню как от частных доброхотов, так и от государства, и — в крайнем случае! — нанимать работников, при строжайшем наказе: платить нанятым по совести, чтобы никто не ушёл обиженным. Разбогатеть в таких условиях невозможно, и это очень хорошо, ибо нищета Христова есть непременное условие жизни не только одного монаха, но и скита в целом, чтобы хозяйственные заботы не отвлекали ни от молитвы, ни от чтения.

Святой Нил даже готов был вовсе отказаться от государственной помощи, лишь бы только власти не тревожили монашеской совести, не затыкали рот проповедникам, не покушались разорить молитвенный труд. Такой образ жизни прп. Нил предложил во-первых, своим товарищам — и они его с радостью приняли; во-вторых, всей России — и она его отвергла. Россия приняла иной путь, тот, что предлагал другой русский преподобный — игумен Иосиф Волоцкий. Прп. Иосиф же предложил, если можно так выразиться, превратить монастыри в «церковные колхозы», в которых монахи сами не владеют никаким имуществом, но трудятся для общего блага обители. Монастырское хозяйство растёт и, во-первых, поставляет средства для Церкви в целом, во-вторых, даёт работу и хлеб окрестным крестьянам, питает нищих и голодающих и, в-третьих, становится самостоятельной хозяйственной силой, с которой вынуждены считаться мирские власти. Понятно, что в таком-то монастыре действительно «послушание выше поста и молитвы» — принцип для прп. Нила Сорского совершенно неприемлемый.

Не будем сейчас уточнять, почему победило именно мнение прп. Иосифа, а не прп. Нила. Но нельзя, нельзя не сказать: русскому человеку путь сорского старца всегда казался и более привлекательным, и «более праведным». Потом на этом сыграли старообрядцы, которые всегда группировались вокруг своих скитов, устроенных по заветам прп. Нила.

А сегодня, как мне кажется, всем ясно: путь прп. Иосифа и путь прп. Нила — не взаимоисключающие, а взаимодополняющие. Есть люди, которым полезны общежительные заботы, а уединение губительно; и есть люди, которые в общественных трудах быстро обмирщаются, — им полезна только уединённая молитва. Ничего не поделать — все мы разные: Бог и леса не сравнял. В своё время было решено вместо скитского монашества развивать общежительное… Как тут не вспомнить слова Владимира Солоухина: «Почему же вместо, а не вместе?»

…Умирая, прп. Нил просил учеников выбросить его тело на болото: «Оно (тело) тяжко согрешило перед Богом и недостойно погребения. Сколько в моей силе было, старался я не пользоваться никакой честью в этой жизни, так пусть будет и по смерти». Однако ученики не послушались старца: его погребли с честью… И источник, выкопанный им возле келии, до сих пор точит бесчисленные исцеления.

Константинопольский архиепископ Иоанн, прозванный в народе Златоустом, был человек праведный, весьма умный, нестяжательный, любимый своей паствой — одним словом, он был святой. В обыденной жизни это означает, что он был человек в высшей степени неудобный для окружающих: соринка в глазу, камешек в башмаке, заноза в нежной коже. Ведь святой человек не может быть равнодушным. Рядом со святым нельзя жить кое-как, приходится подтягиваться, приходится следить за собой — а это, согласимся, нравится не многим. Перед святым нельзя лицемерить, нельзя ханжить, нельзя изображать бурную духовную деятельность: святой видит всякую ложь, его не обманет благочестивая поза и напыщенная мина. Святой может и не обличать никого вслух, — сама жизнь его жёстко обличает нерадивых.

Беда Иоанна Златоуста заключалась в том, что он был столичным архипастырем. Именно беда: сам он так и воспринимал свой высокий сан — как горькую напасть, как испытание от Господа. Когда провинциального антиохийского священника Иоанна начали приглашать на цареградскую кафедру, он отказывался самым решительным образом. Отказался раз, отказался два… Императорские послы поняли, что тратят слова напрасно, и попросту выкрали его, словно кавказский жених невесту. Константинополь при этом желал одного: привлечь в столицу ещё одну достопримечательность, украсить монарший двор популярным проповедником. И никто при этом не подумал, что отец Иоанн — это не модный краснобай, а подвижник благочестия, не «вития хитрословесный», а духовный учитель народа. Вскоре власть поняла свою ошибку, но было уже поздно. Подчинясь почтительному насилию императора, новый архиепископ взялся за работу со всей серьёзностью.

Ему было дико, что во время Литургии паства встречает его радостными воплями, точно заезжую театральную звезду, что посреди проповеди раздаются бурные аплодисменты, переходящие в овации: он-то отлично понимал, что этот плебейский восторг ничего общего не имеет с вдумчивым вниманием учеников благочестия. Его до глубины души оскорбляло бесстыдное богатство вельмож посреди народной нищеты. Его приводили в ужас монастыри, ставшие по сути роскошными санаториями для константинопольских бездельников… Что же касается местного священства, задаренного богатыми пожертвованиями и не считающего грехом иметь наложниц, то святой Иоанн на дух не переносил эту касту.

Как вы думаете, сколько врагов нажил цареградский архиепископ в первые же годы своего правления? Во всяком случае, намного больше, чем друзей.

Стоит учесть и то, что Златоуст смолоду самым решительным образом выступал против Синагоги, называл иудеев бесами во плоти, а ведь иудейское лобби в столице было и тогда весьма могущественно…

Если бы Златоуст жил тихо-мирно, заботился бы лишь о спасении собственной души, смиренно воздавал власть имущим положенные почести, то его ещё кое-как терпели бы вместе со всей его святостью. Но святой Иоанн не в одном лишь духовном самосовершенствовании видел свой долг. И для него не существовало ни чинов, ни званий, ни богатства, ни власти: если он видел грех, то тут же устремлялся на борьбу с ним.

Он, в сущности, никогда не был революционером по натуре. В бытность свою антиохийским священником он прославился, сумев несколькими проповедями усмирить вооружённый мятеж и привести город в повиновение Константинополю. Переселясь в столицу, он — опять-таки одним лишь словом своим — заставил сложить оружие взбунтовавшегося полководца Гайну и тем спас императорский двор. Он был готов служить мирской власти — но лишь до тех пор, пока власть служит Христу. Грех, совершённый помазанниками Божиими, был для него ничуть не извинительней, чем грех, совершённый последним нищим.

А что представляли собой в ту пору константинопольские монархи? Царствовал в те годы император Аркадий. Он царствовал, а правила его жена Евдоксия. Правила она, к примеру, так: увидев как-то в столичном пригороде чей-то обильный, ухоженный виноградник, она тут же распорядилась отобрать его у законных хозяев в пользу казны. Владела же виноградником некая вдова, у которой другого имущества не было, — без своих лоз она пошла бы по миру. Как воевать вдове с благочестивейшей императрицей? Кому жаловаться на помазанницу?

Бедная женщина пожаловалась архиепископу Иоанну. Златоуст немедленно отправился во дворец с ходатайством, но был грубо выставлен вон. Святой не обиделся — на то он и был святым, — но решил довести дело до конца, не дать злу восторжествовать. Он своей архиерейской властью запретил царице заходить в храм Божий и произнёс перед всем народом грозное обличение Евдоксии, сравнив её со злой ветхозаветной царицей Иезавелью.

Разумеется, императрица пришла в ярость. И разумеется, сразу нашлись охотники половить рыбку в этой вбаламученной воде. Царица хочет избавиться от Златоуста? Ей немедленно представили донос, обвинявший Иоанна в ереси, — донос, подписанный видными имперскими архиереями. В предместье столицы, в Халкидоне, на природе, под дубом собрались епископы, срочно вызванные со всей Восточной Империи (этот собор так и вошёл в историю — как «собор при дубе»). Иоанн был объявлен ими «достойным низвержения», а император повелел ему покинуть столицу: никто не хотел связываться с Евдоксией, а многие понимали, что без Златоуста им станет вольготнее. Не желая поднимать народное волнение, святой Иоанн тихо под покровом ночи вышел из своего дома, предал себя в руки стражников и отправился в изгнание. Но утром народ всё узнал и взбунтовался: огромная толпа ринулась ко дворцу, требуя вернуть своего заступника. Евдоксия порядочно струсила, но приготовилась выдержать штурм. И тут Господь Сам заступился за Своего угодника: в Константинополе началось землетрясение. Этого царица уже не снесла: немедленно на дрожащем от подземных толчков столе написала она письмо Златоусту, униженно прося его вернуться в столицу.