Чтение онлайн

Но даже «царя» из сумасшедшего дома можно вылечить и вернуть ему здравый ум — такой же, как у других людей. Именно этого я и желаю Германии. И этого же желают Германии Учителя, ибо Германия занимает в анналах Учителей высокое место. Царь в соломенном венце поддаётся ложной идее собственной царственности, но не теряет свою душу. Он остаётся бессмертным сыном Божьим. Его дух столь же чист, как мой или ваш. Он лишь впал во временное заблуждение, как правило, вызываемое чересчур долгими размышлениями над кажущимися несправедливостями и неуважением. Нечто похожее происходит и с Германией.

Когда идея собственного превосходства начала отравлять разум этих благородных людей, они ещё не были великой нацией. Они чувствовали, что с ними обращаются несправедливо и не проявляют должного уважения. И единственной отдушиной для их уязвлённого эгоизма остался мир разума, где убеждение играет огромную роль. Они отвернулись от мира и начали сплетать себе соломенные венцы. Они были царями, и каждый, кто не замечал этого, был недостоин чести стать их другом.

Однако затем, когда их помешательство стало буйным, пришёл великий доктор — Война и изолировал их в сравнительно тесном пространстве, но маленькие люди, которых они сбили с ног своим первым ударом, всё ещё лежат, распростёршись на земле, и пока не могут прийти в себя. Потомкам этих царей придётся возместить ущерб. Закон для наций ещё более строг, чем закон для отдельных людей.

Кто осмелится заявить, что у государства нет никакой морали? Может ли государство быть духовно подчинённым человеку? Не более чем Планетарный Дух подчинён государству. Существует космическая мораль, и каждого, кто нарушает её — будь то государство или человек — рано или поздно ждёт расплата. Карма — это Закон.

Вчера, проходя вдоль линии фронта, где стоит, сдерживая своего могущественного противника, великая французская армия, и повсеместно отмечая дух отваги и решимости, сливавшийся как бы в сплошную бесконечную линию живого света, я вдруг заметил в надземных сферах знакомое лицо.

Я остановился, очень обрадованный этой встречей, и сильфида [31] — а я встретил именно сильфиду — также остановилась, приветствуя меня улыбкой.

Помните, в своей предыдущей книге я рассказал вам историю сильфиды по имени Мерилин — знакомую человека, изучавшего магию и жившего на rue de Vaugirard [32] в Париже?

Именно Мерилин я повстречал тогда над той светлой линией, указывающей путнику в астральных сферах место, где солдаты la belle France [33] сражаются и умирают за тот же самый идеал, что вдохновлял когда-то Jeanne d'Arc [34] — выдворить из Франции чужеземцев.

— Где твой друг и учитель? — спросил я сильфиду, и она указала мне вниз на окоп, от защитников которого явственно исходили излучения решимости победить.

— Я здесь для того, чтобы не расставаться с ним, — сказала она.

— Здесь ты тоже можешь разговаривать с ним? — спросил я.

— Я всегда могу с ним говорить, — ответила она, — всё это время я была ему очень полезна и ему и Франции.

— Франции? — переспросил я с возрастающим интересом.

— О, да! Когда его командир хочет узнать, что затевается на этом участке фронта, он часто спрашивает об этом моего друга, а мой друг спрашивает меня.

«Действительно, — подумал я, — французы — очень вдохновенный народ, если уж офицеры их армий ищут наставлений в царстве невидимого! Разве не было похожих видений у Jeanne?»

— А как ты сама добываешь нужную информацию? — спросил я, подойдя поближе к Мерилин, которая на этот раз выглядела гораздо более серьёзной, чем несколько лет назад, когда мы встретились в Париже.

— Да ничего особенного, — ответила она, — просто спускаюсь туда и смотрю по сторонам. Я знаю, на что следует обращать внимание, — это он меня научил, — а когда я приношу ему новости, он сторицей вознаграждает меня тем, что дарит мне ещё большую любовь.

— А ты? Ты всё ещё любишь его так, как прежде?

— Как прежде?

— Да, как тогда, в Париже.

— Должно быть, время тянется для тебя слишком медленно, — ответила мне сильфида, — раз о том, что было всего лишь несколько лет назад, ты говоришь — «как прежде».

— Так что же, для тебя несколько лет ничего не значат?

— Для меня — ничего, — ответила она, — я живу долго.

— А ведомо ли тебе будущее твоего друга? — спросил я.

На лице Мерилин отразилась растерянность, и она медленно произнесла:

— Обычно, я знала всё, что должно было с ним случиться, потому что могла читать его волю, а всё случалось именно так, как он хотел, но с тех пор, как мы попали сюда, мне кажется, что он утратил прежнюю силу воли.

— Утратил собственную волю?! — воскликнул я удивлённо.

— Да, потерял её; теперь он постоянно молится какому-то великому Существу, которое любит гораздо больше, чем меня. Он всё время повторяет одну и ту же молитву: «Да будет воля Твоя!» Но ведь до сих пор всегда была его воля, а сейчас, — как я уже говорила, — он её потерял.

— Но возможно, — сказал я, — с волей получается так же, как однажды было сказано о жизни, тот, кто теряет свою волю, напротив, воистину обретает её.

— Надеюсь, он тоже скоро её обретёт, — сказала она, — раньше он всегда давал мне интересные поручения, и я помогала ему добиваться того, что требовала его воля, а теперь он только и делает, что всё время отправляет меня туда. А мне там совсем не нравится!

— Почему?

— Потому что там есть что-то такое, что угрожает моему другу.

— И как к этому относится его воля?

— Знаешь, даже об этом он каждый день говорит великому Существу, которое любит больше, чем меня: «Да будет воля Твоя!».

— А думала ли ты о том, что и сама можешь научиться этой молитве? — спросил я.

— Иногда я повторяю её вместе с ним, но я не знаю, что она означает.

— И ты никогда не слышала о Боге?

— Я слышала о многих богах: об Изиде и Осирисе, о Сете, о Горе — сыне Осириса...

— А может быть, это кому-то из них он говорит: «Да будет воля Твоя!»?

— Нет, нет! Это совсем не те боги, к которым он обращался во время своих магических занятий. Похоже, что ему удалось отыскать какого-то нового бога.

— Или же он вернулся к самому древнему из всех богов, — предположил я. — Как же он Его называет?

— «Отче наш, сущий на небесах».

— Если ты тоже научишься говорить нашему Отцу, который на небесах: «Да будет воля Твоя!», — сказал я ей, — это поможет тебе скорее обрести ту душу, о которой ты мечтала и которую ждала, когда мы виделись в прошлый раз в Париже.