Чтение онлайн

качаются. Герой-рассказчик Максим Каммерер считает убийство

напрасным. Этого В.Сербиненко опять "не замечает" и пишет

туманно: "Максим.. не удовлетворен положением де в Утопии,

ему по-человечески жаль Абалкина... но выхода герой не ви

дит". Неправда, видит, и выход этот очень прост - не убивать

даже во имя спасения Земли. Видит и ДЕЛАЕТ : пытается спасти

Абалкина, но физически не успевает. Сикорски и Максим оли

цетворяют ПРОБЛЕМУ ЭТИЧЕСКОГО ВЫБОРА самого высокого ранга.

Для них нет вопроса, допустимо ли убийство "человеческое"

/Вл. Соловьев, чуть дальше мы к этому вернемся/. Вопрос иной

и мучительный: допустимо ли убийство одного для сохранения

всех - даже в крайних, сверхчеловеческих обстоятельствах?

Стругацкие поставили этот вопрос перед нами -не "утопий

цами", своими современниками, и когда! В середине 1979 года.

У нас смертная казнь присуждалась за многие деяния, в том

числе за "валютные операции" и хищения государственной собс

твености. До входа наших войск в Афганистан оставались счи

танные месяцы. Потихоньку реабилитировался палач Сталин.

Нет, Стругацкие не создавали "рационалистическую программу"

некой Утопии, в которой "целесообразность стала... высшим

законом" - как пишет критик, не отрицали "во имя рационально

– фантастических планов прошлого и настоящего истории". Они

выполняли традиционный долг русских писателей, "призывая ми

лость", как сказал Пушкин, восставаяпротив дурной целесооб

разности, которая их окружала. Горько и признаться, страшно

видеть, что их обвиняют в том, против чего они нас предуп

реждали.

Но вернемся к теме. Вл.Соловьев писал в "Оправдании добра":

"Насилие в нашем мире бывает трех родов: 1/ насилие ЗВЕРСКОЕ

– которое совершают убийцы, разбойники, деторастлители; 2/

насилие ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ, необходимо допускаемое принудительною

организацией общества для ограждения внешних благ жизни, и 3

/ насильственное вторжение внешней общественной организациии

в духовную сферу человека с лживой целью ограждения внутрен

них благ - род насилия, который ВСЕЦЕЛО определяется злом и

ложью, а потому по справедливости должен быть назван ДЬ

ЯВОЛЬСКИМ". Философ не поддался соблазну абстрактных рассуж

дений о недопустимости любого насилия и выделил "человечес

кое, необходимо допускаемое". О мере этого насилия и писали

Стругацкие в обеих обсужденных выше повестях, и подняли

планку очень высоко - именно на утопический, недостижимый

сегодня уровень. Так они люозначили свою гражданскую позици,

свое отношение к морали нашего общества.

В.Сербиненко эту позицию вообще не затрагивает, как бы не

замечает ее - надеюсь, нет нужды обьяснять, почему такой ме

тод суженного взгляда в литературоведении не допустим. Как

бы опасаясь, что затронуть тему все-таки придется, он пол

ностью игнорирует роман "Обитаемый остров", антиутопию - то

есть вещь, входящую в обьявленную им номенклатуру произведе

ний. Игнорирует не по недостатку места: его хватило на раз

бор первой, ученической вещи Стругацких "Извне", и второй,

тоже ученической - "Страны багровых туч", и, как уже говори

лось, на разгром "Стажеров". Так вот, "Обитаемый остров"

роман-предупреждение, из той же семьи, что "Мы" Замятина и

"1984" Оруэлла. Там Стругацкие обратились к теме "дьяволь

ского насилия" над духом применительно к нашему обществу

сталинских и отчасти хрущевских и брежневских времен. Они

изобразили мир одураченных людей, в головы которых непрерв

но, круглые сутки /это не метафора/ вбиваются восхищение

властями, ненависть к инакмыслящим, ненависть к другим стра

нам. Вбиваются отвратительные - прошу прощения за повторы

"внешние общественные идеалы". Работа поставлена с дьяволь

ским размахом и изощренностью - именно по-дьявольски, друго

го слова не подберешь. Роман этот чудом проскочил в набор

а может, и не чудом, а благодаря несерьезному отношению

властей к фантастике - литература-де второго сорта, что с

них взять?

В "Обитаемом острове" снова появляется делегат от Утопии

в прошлое; в истории, но не в древнюю, как было в "Трудно

быть богом", а в наше время. Он вступает в борьбу уже не со

"зверским насилием" как Антон-Румата, а с "дьявольским наси

лием", со "злом и ложью" /Вл.Соловьев/ и уничтожает систему

оболванивания людей. Очень важная деталь: он делает это,

зная, что идет навстречу возможным опасным общественным пос

ледствиям - но идет, ВОПРЕКИ "расчетливому практицизму" и

"рационалистическому культу знания". Его ведут милосердие и

жалость, те же самые милосердие и жалость. Никак нельзя было

критику затрагивать этот роман - вынужденно бы он сам себя

опроверг.

Хотя - кто знает? Он не отказался от анализа "Улитки на

склоне", еще одной антиутопии Стругацких; обсудил ее мораль

ные аспекты - добросовестно и, надо добавить, проницательно.

Но при том опят ни слова не сказал об острейшей злободневной

вещи сохранившей силу и сейчас, 24 года спустя после написа

ния. Ни слова о беспощдной пародии на бюрократию, о картинах

гибели природы, о призраке тирании, висящем над нами. Упуще

ние вроде бы не очень заметное, но оно дает критику возмож

ность перепрыгнуть через логику. Резюмируя главу об "Улит

ке...", он уверенно сообщает, что ее герой Кандид не похож

на героев других произведений, ибо он "не пожелал примкнуть

к "стажерам", не приемля их безоговорочное и фанатическое