Чтение онлайн

Если раньше у меня были сомнения насчет того, что мне нужно сделать ради мамы, папы и Горошинки, теперь не осталось никаких.

Мне нужно найти Делани и помешать ему напасть на мою маму. Помешать ему превратить эту прелестную, полную надежд, любящую танцевать девушку в тень, в призрак самой себя.

Но если я преуспею… есть последствие, о котором я пока что не позволяла себе думать, но, похоже, избегать его дальше не получится. Если я помешаю случиться этому жуткому поступку, породившему меня, что же тогда станет со мной?

Скорее всего, я просто перестану существовать.

Глава 23

— Ты такая тихая, — говорит мне Горошинка по мере того, как распаковывает коробку и осторожно выкладывает пленки с фильмами на журнальный столик. — Ты почти ничего не говорила за ужином, почти ничего не ела и выглядишь ужасно. В конце концов это должно было обрушиться на тебя, Луна. Я помню, что ты говорила раньше о том, что тебе нужно быть храброй ради мамы, но это вовсе не обязательно, только когда дело не касается… этого. По крайней мере, не сейчас. Слушай, пока тебя не было, я созвонилась с папой. Он скучает по нам. Не волнуйся, я ничего ему не сказала, просто не смогла, он и так показался мне таким подавленным. И… одиноким? Я не вижу никакой реальной причины оставаться здесь. Может, просто поедем домой?

— Я не могу, — говорю я, медленно закрываю шторы и снимаю картину с того места на стене, куда Горошинка направляет проектор. — Пока нет. Мне нужно еще несколько дней, чтобы привести мысли в порядок. Здесь я чувствую себя ближе к ней, не знаю почему.

— Я тоже не знаю, — немного раздраженно отзывается Горошинка, подключая проектор к адаптеру. — Мы не знаем ее такой, какой она была, когда жила здесь, не знаем девушку, о которой говорят миссис Финкл и Джиллеспи. Мы ее никогда не встречали. Мы знаем маму такой, какой она была дома, — босоногой, курящей тайком, создающей наш маленький внутренний мирок. Именно там, дома, и осталась мама, там живут наши воспоминания о ней. Там, а не здесь. Луна, я правда очень хочу домой. Хочу с тех пор, как мы ходили смотреть на «2001 Odyssey».

— Ты можешь ехать, — говорю я, хотя от одной только этой мысли меня бросает в дрожь. — Мне просто нужно побыть здесь еще немного.

— Я не собираюсь оставлять тебя здесь, — сразу же говорит Горошинка. — Если я сделаю это, то буду настоящей коровой. Какой фильм посмотрим?

— Что же, последние, те, которые были в комплекте с проектором, — вроде те самые, которые она и хотела нам показать. Думаю, будем смотреть их по порядку. Фильм номер два.

— Думаешь, она скажет нам, кто он? Твой… Этот человек.

— Плевать, — говорю я и усаживаюсь на пол. — Включай.

Вначале мы видим только коричневые и голубые пятна, а затем — невероятно! — в кадре фокусируется Генри, наш отец. Он пятится назад. Его черты кажутся совсем юными, и он сам как будто не дорос до них. На нем очки в толстой оправе, длинные темные волосы лежат на плечах. Он немного регулирует угол камеры, подпирая ее чем-то снизу, а затем отступает и пропадает из кадра — возможно, отходит к окну, чтобы отдернуть шторы, так как откуда ни возьмись появляется поток света, и комната ярко вспыхивает. Видно розовые шарики, привязанные ленточками к светильникам, на столе рядом с камерой тарелка, полная чипсов — картофельных чипсов, так их называла мама.

— Готова? — спрашивает папа у кого-то из-за камеры, и я, когда вижу его улыбку и то, как поблескивают темные глаза за стеклами очков, понимаю, что он говорит со мной. Мне пять лет, на мне солнечно-желтое платьице до пят, и я жду, когда привезут домой мою новорожденную сестричку.

— Да! — Я вприпрыжку пробегаю перед объективом.

Этот фильм снят в лондонской квартире, там, где мы жили первые четыре месяца с момента появления Горошинки. Я помню узор из турецкого огурца на обоях и завитки на ковре — бывало, я подолгу рассматривала их, пытаясь разыскать в них морды чудовищ. Раздается звонок, и я подпрыгиваю, босая, а папа идет открывать дверь.

— Это ты, — шепчу я Горошинке и, сложив пальцы вместе, наблюдаю за собой, за тем, как я балансирую на одной ноге и вытягиваю шею, разглядывая дверь. Я слышу шаги на лестнице и бегом возвращаюсь к камере.

— Вот и она, вот и малышка Пиа!

Папа улыбается, когда мама заходит в дверь, я смотрю на нее и ахаю. Я никогда не помнила ее такой, худой и серой, как будто беременность вытянула из нее полжизни.

— О боже, она выглядит просто ужасно, — говорит Пиа. — И… она такая грустная.

— Луна!

Мама присаживается на корточки, одной рукой прижимает к себе мою новорожденную сестру, а другой подзывает меня. До этого момента, если бы у меня спросили о моем самом раннем воспоминании, я бы назвала именно этот момент. То, как мама приносит Горошинку домой из роддома, хотя я помнила все совершенно иначе. Я помню маму, нежную, полную любви и света, помню ее мягкий голос, звучащий у меня в ушах, то, как она подбадривала меня и предлагала подержать крошечного малинового человечка, которого я совершенно неожиданно полюбила с первого же взгляда. Но не это. Не хрупкую, сухую руку, обнимающую меня за плечи, и не напряжение и тревогу в папиных плечах.

Входит бабуля Пэт с подносом, на котором теснятся три бокала для хереса и бутылка «Harvey’s Bristol Cream» и который она пристраивает на журнальном столике.

— Нужно смочить малышке головку, — говорит она, а затем они с папой отпивают немного в честь моей младшей сестры.

— Хочешь чашечку чая, милая? — спрашивает папа, и мама качает головой.

— Мне нужна пара минут, чтобы покормить ее, — отвечает она.

— Но она же не плачет, — с негодованием отзывается бабушка. — В наши дни, знаешь ли, грудью уже никто не кормит. В смесях полным-полно необходимых питательных веществ.

— Хочешь, чтобы бабуля прочитала тебе сказку на ночь? — спрашивает меня папа.

— Я хочу остаться с мамочкой, — прошу его я. — Хочу помочь ей накормить малышку Горошинку.

— Просто иди с папой, — резко обрывает меня мама, и я вижу, как девчушка, которой некогда была я, отшатывается, словно ее ударили. — Я приду и поцелую тебя на ночь.

— Пойдем, милая. — Папа и бабушка Пэт выводят меня из комнаты.

Съемка продолжается. Несколько секунд мама смотрит куда-то поверх головы Горошинки, и ее рука сжимается в кулак, а затем очень медленно она расстегивает блузку. Еще несколько секунд малышке требуется, чтобы найти сосок и начать пить. Пока она это делает, мама шарит свободной рукой в сумке, сует в рот сигарету и закуривает. Глубоко затягивается и откидывает голову, чтобы дым не попал на ребенка, а затем, спустя мгновение, выпивает целый бокал хереса. После — еще один. Она наполняет один бокал за другим, снова и снова, пока малышка не засыпает у ее на груди. Мама откидывает голову на подушки. Пепел на ее сигарете становится все длиннее и длиннее. Съемка продолжается, и мы с Горошинкой смотрим, смотрим и смотрим…

А потом приходит папа, вынимает окурок у нее из руки, тушит его и выключает камеру.

— Почему она решила показать нам именно это? — дрожащим голосом спрашивает Горошинка. — Ты думаешь… думаешь, она чувствует свою вину в моей зависимости? Неужели то, что она не стала заморачиваться и бросать пить и курить, когда я родилась, — а может, и во время беременности, — привело к тому, что я стала такой, какой стала?

— Мы видели все это лишь один раз, — говорю я.

— Но она сама выбрала именно этот фильм. — Горошинка поворачивается ко мне. Она сидит подтянув колени к груди и обхватив их руками. — Это должно что-то значить. Она хотела нам что-то показать. Она думала, что все это ее вина: алкоголь, наркотики, сорванная учеба… и… возможно, она права, Луна, потому что у нее в этом фильме такое выражение лица… когда она закрывает глаза после того, как напилась, чтобы заглушить боль. Я хорошо знаю это выражение, я сама все это чувствовала и каждый день хочу почувствовать.