Чтение онлайн

О чем говорить, если нечего говорить, вспомнилось Маше детское присловье. Приятельница, с которой Маша дома, в Америке, перезванивалась ровно в девять каждый вечер, однажды оказалась отключена от связи с Машей на неделю. Маша томилась, скучала по привычному обговариванию мелких жизненных подробностей, и вечерами, ближе к девяти, ощущение у нее было такое, будто она не доделала чего-то необходимого для правильного завершения дня, например не почистила перед сном зубы. Через неделю, когда приятельница наконец позвонила, весь положенный десятиминутный разговор Маша изнывала, запиналась и не знала, о чем говорить. Потому что у каждого общения есть свой привычный ритм.

А о чем говорить людям, если большую, да и самую эмоционально полную часть жизни они прожили, словно сплетясь клубком, а затем распустились и десять лет не слышались, не виделись, не притрагивались друг к другу нежно, мол, как ты, ничего?! О неглавном, но сюжетообразующем, выходит неловко, как на конференции. Или уж совсем глупо. Где же ты работаешь, наша бывшая дочка-принцесса? Какая зарплата у тебя, моя бывшая великая любовь?.. А квартира какая, или ты уже дом купила, моя бывшая девочка-девственница?..

А вы где работаете, мои прежние почти родители? Откуда у тебя столько денег, мой прежний лучший друг? А у тебя какая квартира, мой прежний любимый?..

Ну хорошо, тогда давайте о главном, интимно-душевном. И с места в карьер – счастлива ли? А вы счастливы? Нет, ни за что, невозможно, глупо.

О ежедневном, пустячном. Что у твоего ребенка сегодня по математике? Довольна ли ты своей новой шваброй? Так общего же нет ничего!

Ну и зачем было приезжать? Да еше таким дурацким сюрпризом! «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя»...

У Маши была одна ужасно неудобная для жизни особенность, присущая, впрочем, не ей одной. Старая советская песня выражала человеческую неспособность наслаждаться настоящим довольно бодро: «А мне всегда чего-то не хватает, зимою лета, осенью весны». Вот и Маша, чтобы, не дай бог, не оказаться вдруг решительно счастливой, всегда непроизвольно ретушировала свои ощущения, в горах мечтала о море, у моря глазу хотелось гор, в огромном Кельнском соборе нежно вспоминала маленькую деревенскую церковку, в самый восторженный момент любви ее вдруг иголкой пронзала тоска, а в особенно острые моменты счастья в голову почему-то приходили мысли и вовсе тоскливые – о смерти, например. Или о безысходности существования. Или о невыносимом одиночестве. Так что все Машины счастья, большие и маленькие, всегда были чуть-чуть окрашены несчастьями, соответственно большими и маленькими. И от своих первых минут в Питере она не ожидала эйфории сбывшейся мечты, не надеялась, что будет скакать восторженным козленком и припевать: «Я дома, ура!» Мудрая Маша заранее знала, что будет испытывать досадливое разочарование и склочное настойчивое желание очутиться где угодно, в Нью-Йорке, в Париже, в Берлине, только не здесь, в родном городе. А вышло все не так. Сейчас ей не хотелось быть нигде. Она даже и не думала ни о чем. Просто было пусто, словно ее долго-долго тошнило... Или как будто она вывернутый наизнанку пододеяльник, который повесили сушиться, и теперь всем видно, какой он, то есть она, изнутри. Большая, белая, висит на веревке с неровными швами наружу.

Все честно улыбались, преувеличенно радостно заглядывая в глаза Маше и заодно друг другу. Только Боба и Соня смотрели мимо Маши. Какая у Бобы с Наташей дочка некрасивая, наверное, ее даже дразнят. Бедная... видимо, поэтому у нее такой взрослый взгляд.

Маша огляделась и тщательно, всеми ямочками на щеках и блеском в глазах, по-доброму, улыбнулась Аллочке.

– Ой, неужели это ваш «Наполеон»! Я о нем десять лет мечтала!

– Неужели не пробовала в Америке ничего повкуснее? – Аллочка довольно улыбнулась.

– Американцы дают жирным десертам жуткие имена. Вы бы захотели попробовать тортик «Смерть от шоколада»? – ответила Маша.

Они с Аллочкой все улыбались и улыбались друг другу, словно каждая боялась первой убрать с лица натужную приветливую гримаску.

– Все наши в Америке жалуются на ужасную еду? – светски поинтересовалась Аллочка и окинула сидящих за столом гордым взглядом.

Похоже, в этом доме она одна хорошо воспитана и умеет принимать гостей. Аллочка очень старалась принять Машу хорошо. Вот только одна маленькая мысль поклевывала ее – в порядке ли могила Сергея Ивановича? Она судорожно пыталась вспомнить, когда последний раз была на кладбище. Знала – давно, полгода, а то и больше. Но все же нервно перебирала в голове даты. А вдруг окажется, совсем недавно.

Маша растерянно огляделась, на секунду не удержавшись от обиды: «Я ЖЕ ПРИЕХАЛА! Почему про еду? За что?» Но послушно ответила:

– Когда садишься за стол с американцами, они всегда так подозрительно оглядывают пищу, словно думают, какой именно кусок может их окончательно угробить. И обязательно кто-нибудь скажет: «Ах, ЭТО? ЭТО я не ем. Вы что, не знаете, в каких условиях выращивают ЭТО?»

Нина засмеялась, и все немножко похмыкали вслед за ней. Но, ударившись своим смехом о Бобину мрачность, опять замолчали.

Вдруг вскочила Наташа, неловко попав в полную тишину, пропела:

– Я на минутку, сейчас вернусь.

Когда Наташа, с ярко накрашенными губами и пятнами румян на щеках, вернулась, застольную беседу уверенно вела Рита.

– С этой помадой лучше? – шепотом спросила Наташа, прикоснувшись к Нининой щеке тяжелой сережкой.

Серьги, сапфиры в брильянтовых лепестках, Наташа никогда не надевала и сейчас второпях, нервничая, выкидывала на кровать вперемешку белье, шарфики, платочки, заколки для волос, ночные рубашки, посреди которых и нашлась красная бархатная коробочка с сережками – Бобин подарок на тридцать лет.

– Как вы можете жить в Америке, – строгим тоном произнесла Рита, недовольно морщась, будто у нее накопилось много претензий к Америке и сейчас она их все наконец выскажет. – Ведь вы, кажется, из приличной семьи...

До брака с Гариком Рита не думала, из какой она семьи. Но, выйдя замуж за писателя, поняла, что из хорошей, и все чаще называла маму-массажистку врачом, а скромного папу-бухгалтера «мой отец – известный экономист».

– В Америке совсем нет культуры. До настоящей интеллектуальной прозы, как у Гарика, там не доросли.

Гарик строго посмотрел на Риту.

– В этнически немонолитной стране культура невозможна. Но и в Америке, как в любой стране, найдутся несколько человек, которые понимают... А я, может, вообще пишу для десятка людей в мире!.. Мне много читателей не надо, я не... как этот ваш... – Он повернулся к Антону: – Акунин?

– Акунин, Пелевин, Чехов, Лев Толстой... – услужливо отозвался Антон.

Рита подскакивала на месте, как отличница, которая случайно ляпнула что-то не то и тянет руку, желая немедленно исправиться.

– Америка – это провинциальная страна средних программистов. Американцев не любят в Европе за то, что они...

Маша, виновато за Америку улыбнувшись, попросила:

– Чур, я за Америку не отвечаю! Моя Америка – это русская бабушка, которая сидит у внука на кухне и чистит чайник. К одному моему питерскому приятелю приехала в гости бабушка, ей уже под восемьдесят. Он ночью выходит на кухню и видит – Черт Знает Где – Другая Планета – Америка – Сан-Диего, и – бабушка в ситцевом халате трет чайник. Она специально соду из Питера привезла, мало ли что придется почистить. Он спросонья решил, что Черт Знает Где – Другая Планета – Америка ему приснилась. А на самом деле вышел водички попить в свою коммунальную кухню на Литейном, дом пятьдесят шесть, вход со двора.

В конце рассказа смущенная Ритиными наскоками Маша предательски пискнула и покосилась на Бобу. Боба задумчиво теребил волосы на виске. Маша ждала, вот-вот раздастся сердитый окрик: «Не крути пейс!» Но старшие Любинские молчали. Нина довольно оглядывалась по сторонам. Как приятно, что именно она придумала Машу, – сюрприз, вон как все счастливы!

– Твои друзья в основном русские или американцы? – придумала спросить Зина. Слишком долго она молчала, а ведь и ей бы тоже надо хорошо Машу принять.

– Американцы – это другая химия, – устало, уже почти выключившись, произнесла Маша. – Они гнездятся по-другому. И еще ужасно любят соревноваться. У них вся жизнь – один большой бег в мешках. Любое событие, даже свадьба, устроено так, чтобы каждый мог победить. Или по крайней мере обскакать остальных. Иначе они разобидятся и развоюются.

– Жить в Америке и не общаться с американцами – это ущербно, – завела Рита.

Маша на секунду прикрыла глаза, левый уголок губ жалобно опустился. Если еще кто-нибудь спросит про Америку, она просто разревется!

Антон, интимно наклонившись к ее уху, прошептал:

– Я тебе потом все расскажу, что у меня тут было! И кто!

Маша кивнула – обязательно расскажешь. Собирая на ложечку крошки Аллочкиного «Наполеона» у себя в тарелке, она незаметно оглядела Антона. Ничуть не изменился. Правда, прежде красивые и значительные черты его лица, сохранив красоту, стали менее значительными, менее мужскими. Будто в ряд поставили несколько фотографий – на первой отставил пухлую ножку мальчик с игрушечным ружьем наперевес, на второй юноша, но в том же детском антураже, и на третьей – взрослый уже мужчина, но в той же позе – ножка отставлена, в руке игрушечное ружье.

– А ты быстро выучила язык? У тебя же в школе был французский, – поинтересовалась Нина.

– У меня была книга с картинками. Первый текст начинался так. – С учительской важной интонацией Маша произнесла: – «У меня во рту 32 зуба. И язык».

Боба наконец засмеялся, развернувшись к Маше.

– Американский английский – простой, – вздохнув «ф-фу!..», радостно заверещала Маша. – Всякие глупости вроде скрытого смысла, метафор там разных, американцев только огорчают. Еще они любят использовать эвфемизмы. Например, вместо того чтобы сказать: «У него была клиническая смерть», говорят: «Человек прошел через жизнеутверждающее испытание».

Рите хотелось еще высказываться, общаться. Закончив инспекцию Америки, она перешла к инспекции самой Маши.

– А чем вы занимаетесь?

Поглядев искоса на Бобу, Маша оживилась. Все как прежде – она шутит, Боба смеется.

– Я долго решала, кем быть. Америка все-таки, выбор большой, – можно бомжом, можно клерком с девяти до пяти, – проникновенно глядя на Риту, ответила она. – Думала-думала и решила для начала просто пару лет полежать на диване. Потом я была актрисой. Снималась в мультфильмах.

Рита испуганно вскинулась. Боба опять фыркнул.

– А теперь я врач, – уверенно добавила Маша.

Старшие Любинские, Аллочка, Нина зашумели – как, врач? Молодец какая, кто бы мог подумать, это сколько же надо учиться!.. Даже Гарик зашевелился – надо же, Машка – врач!

Боба с сомнением посмотрел на Машу и прошептал:

– Ты сейчас будешь врать подробно?

– Ну, хочешь, я буду программист? – еле слышно прошептала ему Маша.

– Будь лучше космонавтом, – пробурчал Боба.

Все в Маше забурлило радостным бульканьем.

– Как скажешь, Боба, все для тебя!

Внезапно все заговорили хором, и над столом возник наконец стойкий невнятный гул, который звучит обычно при правильном ходе застолья. Маша тихонечко сидела, кивала одновременно всем.

– У меня вышло три книги...

– Я хожу на шейпинг...

– Сейчас никто не пишет, как Гарик...

– У Венечки большие способности к рисованию...

– Мы ходим в Мариинку каждый месяц и еще на все московские гастроли... А как у тебя с культурной жизнью?..

– Женечка хорошо поет...

– Мы в прошлом году катались на горных лыжах в Тироле, но в Италии мне больше понравилось... А ты где катаешься?..

– Последний гонорар Гарик получил очень большой...

– Я два раза в неделю играю в теннис...

– Я не люблю Армани, он слишком вычурный... Балансиага лучше... а ты что предпочитаешь?.. Донну Коран?..

Старший Любинский обошел стол, наклонился над Машей и, неловко приобняв ее за шею, шепотом выкрикнул:

– Юрка как?!

Слегка придушенная, Маша попыталась вылезти из его объятий:

– Хорошо.

– Ты скажи Юрке, я на его письмо не ответил... – шептал сзади Любинский. – Сначала обида, сама знаешь, потом зарплату не платили, я с работы ушел. Ну что писать – жаловаться на нищету? Я же знаю Юрку – он бы начал из Америки «сникерсы» слать. Дед-то, выходит, прав был – надо было мне научную карьеру выбирать. Доктор наук – он и в Африке доктор наук. – Он махнул рукой. – Теперь у нас Боба командир. Новый русский... видишь? – Он обвел рукой окружающие их мебельные красоты. – Только бы Гарик... – не договорил, отошел.

Из общего невнятного гула выделился голос Антона:

– Представляете, вчера подхожу к дому, вдруг возле меня останавливается безумно крутой «мерс». Из него выходит девушка, очень красивая. Пригласила меня в «Грибоедов»... там одна молодежь собирается. Значит, она решила, я еще сгожусь... – Он повысил голос. – Между прочим, чем старше я становлюсь, тем больше вызываю интерес у женщин...

И Наташино презрительное, со смешком:

– Она тебя с кем-то спутала. Зачем ты нужен красивой девушке? К тому же у нее «мерс», а у тебя что?

Маша прислушалась. Что он скажет? Но его обиженное бурчание заглушил Нинин добродушный смешок.

Все вздрогнули от внезапного громкого звука. С экрана телевизора заорал на всю комнату Максим Леонидов: «То ли девочка, то ли виденье...» Почти одновременно с ним раздались строгие окрики с разных концов стола:

– Соня!

– Я нечаянно нажала! – испугалась давно уже теребившая в руках пульт от телевизора Соня. – Выключаю! – Она испуганно мазнула пальцем по пульту.

«Сегодня в два часа дня в подъезде дома номер семь по проспекту Обуховской Обороны четырьмя выстрелами из пистолета „ТТ“ был убит коммерсант Борис Васильев. Борис Васильев скончался на месте происшествия», – бодро сообщил ведущий «Новостей».

Смахнув по дороге локотком тарелку, Аллочка выпрыгнула из-за стола и бросилась к телевизору. На большом, в полстены, экране замер кадр – на носилках человек в черной куртке с неразличимым лицом. Почему-то крупным планом показаны ноги.

«Преступник предположительно скрылся на машине „ВАЗ-2109“ вишневого цвета. По информации правоохранительных органов, данной корреспонденту канала НТВ-Петербург, по всем признакам произошло заказное убийство. Из других новостей...»

– Ботинки не наши, у Бобы таких нет, – повернувшись к остальным, деловито произнесла Аллочка.

Все неотрывно смотрели на Бобу.

– А... в России же часто случаются убийства... – растерянно забормотала Маша. – Что... это ваш знакомый?

В Бобином кармане зазвонил мобильный.

– Да, – рявкнул Боба в крошечную трубку и, пожав плечами, бросил телефон на стол. – Повесил трубку. Идиот!

– Не идиот, а идиотка! – засмеялась Наташа с истерическим всхлипом. – Она же думала, тебя убили... а убитый сам подходит к телефону и говорит: «Да!» Она от ужаса и повесила трубку... Бедная девушка!

– Я сейчас! – Нина испуганно смотрела на Наташу. Всегда такая выдержанная, холодная. Что это с ней, шок? Она помчалась на кухню, выкрикнув уже из коридора: – Валерьянку принесу!

Бобин мобильный не умолкал. Несколько раз звонили и вешали трубку, потом осторожно перезванивали домой. На звонки отвечала Аллочка. Наташа лежала на диване с мокрым полотенцем на лбу.

– Я не понимаю, Боба... – чуть не плача, произнесла Маша. – Стоит человеку уехать ненадолго, так из него уже и рады дурака сделать. Ты теперь не Боба Любинский, а Борис Васильев? Ты что, взял Наташину фамилию? А зачем?

– У нас, то есть у Бобы, конечно, сеть магазинов, – значительно отозвалась Аллочка. – И еще...

Противно царапнул звук резко отодвигаемого стула. Поднявшись и прихватив по дороге телефон, Боба дернул Машу за руку:

– Ладно, все. Пошли отсюда.

– А как же все... – Маша потянулась за ним, слегка упираясь и виновато приборматывая на ходу: – Погоди, неудобно...

– Куда, куда это вы... – обронив по дороге покровительственные манеры хозяйки дома, бросилась к зятю Аллочка. Похлопотав лицом, сложила в значительную гримасу. – Володя, скажи своему сыну...

– Кто платит, тот и заказывает музыку... – едко произнесла Рита.

Боба с Машей медленно шли к реке по заснеженной дороге. Вдоль дороги огромные ели, снежные крыши домов.

– Все как на рождественской открытке! – с восхищенным придыханием воскликнула Маша, фонтанами разметая снег тонкими кожаными ботинками. – У чукчей есть ужасно много слов для разного снега, а у нас? Вот этот снег – пушистый, мягкий, скрипучий... и все?

– Русскую зиму заказывали? – спросил Боба.

– Ага... Умереть можно от такой красоты...

– Все для тебя.

По нехоженому снежному берегу направились к реке. Боба впереди, за ним, аккуратно ступая в его следы, Маша.

– Иди сюда, Бобочка, отсюда так красиво, – сладким голосом позвала Маша, остановившись под елкой. Встав на цыпочки, ловко потрясла над ним снежной веткой, засмеялась довольно. – Ты – снеговик.

Повозившись в снегу, они прислонились к елке уже двумя снеговиками, пристроились под пышными еловыми лапами, будто в доме, где внутри тепло, а за окнами идет снег.

– Ты вот живешь здесь и не знаешь, а зима – это самое большое счастье! – Маша замерла, не сводя глаз с заснеженного холма. – Я сейчас буду снег есть. – Она действительно открыла рот и высунула язык.

– Где-то в сарае Сонины санки валяются... Хочешь, я тебя покатаю, как маленькую...

«Нет уж, на сегодня с меня достаточно лирики и драматических эффектов», – подумала Маша.

А вслух спросила:

– Лучше расскажи, почему у тебя вдруг магазины? И почему ты Васильев? Как в анекдоте, знаешь? Человек показывает Ленинград гостье, тете Саре из Бобруйска: «Вот, тетя Сара, это Нева». – «Нева? Что вдруг?»

Боба знал, что когда-нибудь Маша спросит: «Как это все у тебя получилось?» Или: «Неужели ты, Бобочка, стал настоящим владельцем заводов, газет, пароходов?» Или: «Расскажи, Боба, почему у тебя такие большие зубы?» Он мог придумать сто миллионов вариантов, потому что много лет учился разговаривать с собой, как она. А он, Боба, ей расскажет. Все с самого начала.

Он так часто повторял про себя: «Я Наташе благодарен», что эта фраза потеряла для него всякий смысл, как теряет смысл любое, самое простое слово, если повторить его нескончаемо много раз. Но он действительно был Наташе благодарен.

Лишь Наташа с ее партизанской маскировкой могла больше полугода скрывать, что он живет у нее. Любая другая обязательно нашептала бы по секрету подружкам и уж тем более матери. Им, конечно, помогло, что Аллочка, с наслаждением обживающая большую профессорскую квартиру, и сама не стремилась заглядывать в бывшую свою жизнь – горестную, бедную, вдовью. В гостях у дочери не бывала, Наташа ее раз в неделю навещала, и все, довольно. Но все равно, Наташа не подвела, он ей обязан!

Открыться пришлось к весне. Наташа не менялась, не отекала. Тонкие руки, тонкие ноги, хрупкая спинка – длинный стебелек с чуть выпуклой капелькой живота. Капелька на узком Наташином теле росла и вот-вот была бы замечена даже поглощенной собой Аллочкой. Поэтому однажды Боба с Наташей разошлись признаваться по разным домам – Боба к родителям, а Наташа в квартиру Раевских, к матери. Один нашелся, а другая ждет ребенка. А в общем, это мы, ваши дети.

«Я Наташе благодарен» – эти слова Боба повторял про себя, замылив их до полного неосознавания. А вслух чаще всего говорил: «Я достаточно бываю дома». «Дома», то есть у Наташи.

Соне – пухлые пальчики, толстые щечки и все прочее – было уже почти два года. Наташа не упрекала, только смотрела. А когда человек смотрит, сразу же хочется уйти туда, где не смотрят. Так что у Бобы теперь во всех «книжных» местах, где происходило специальное «книжное» общение, завелись не просто знакомые. Пусть и не друзья, не близкие приятели, но все же есть с кем пообщаться. Книжная спекуляция к той поре завяла, время от времени он что-то зарабатывал на ценных букинистических изданиях, но немного и нечасто. Суеты, как правило, бывало больше, чем денег.

Букинистический магазин на улице Дзержинского, расположенный вроде бы в том самом доме, где Вера Павловна видела свои сны, по выходным был открыт. По воскресеньям там собирались не просто свои, а совсем свои, и Боба не пропускал ни одного воскресенья. В маленькое подсобное помещеньице можно было попасть через зал, а можно и через черный ход. Черный ход со двора – для совсем своих. Там, в каморке со сладким пыльным книжным запахом, образовался то ли клуб для желающих потрепаться за жизнь, то ли маленькое такое казино по-советски, – в комнатке на первом этаже за железной дверью играли в карты. Разные люди бывали. Некоторые из игроков в последующие годы улыбались Бобе с экрана телевизора. Он с ними не садился никогда. Откуда-то было в нем стойкое опасение – нельзя. Да они и держались особняком. Такие, как Боба, молодые книжники, назывались у них «дети», и с «детьми» старались не играть. А вот кто из них сегодня выиграет, он почти безошибочно мог предсказать, откуда-то ЗНАЛ. А со своими, книжными, Боба иногда играл, но очень осмотрительно. И как-то само собой получалось, что его, Бобина, игра в итоге шла не на деньги, а на интерес. В этот воскресный день играть с «детьми» – Бобой и его приятелем – уселся знающий весь город книжник с двадцатилетним стажем Пал Андреич, по прозвищу Шпион.

– Шесть пик, – выглянул из-за карт Пал Андреич. – Ребятки, у меня одно интересное предложение.

– Я пас, – ответил Боба.

Ответил на «шесть пик», а не на «предложение», которые в количестве от трех и более не переводились у Пал Андреича никогда.

– Пас, – повторил Бобин приятель.

– Играю семь треф. – Пал Андреич на секунду задумался. – Так вот. Есть тут один человечек из приближенных, я с ним давно дела имею... Через него можно получить в аренду ДК «Юность». Аренда копеечная. Кстати, чей ход?

– Пал Андреич, кто спрашивает, тот и ходит, – отозвался Боба. – Я пас.

– А на фига он нужен, этот ДК, – усмехнулся Бобин приятель. – Я вистую... играем стоя...

Боба молча пошевелил губами. ДК «Юность» был по-советски нелепым, с колоннами и огромным холлом, уставленным фикусами в кадках.

– Ходите, Пал Андреич, – велел Боба и вдруг добавил: – Я бы взял...

– Ты не катишь... – отозвался Шпион. – Человечек мой не терпит никаких там Кацманов-Гольдманов... Фамилию Любинский в момент просечет. К тому же там надо будет сказать большое человеческое спасибо, а у тебя на это нет.

Судя по лицу Пал Андреича, кто-то из его очень близких родственников и сам носил фамилию неугодного типа, поэтому Боба не обиделся, а спросил только:

– Как скоро надо решить вопрос?

– Вчера.

Он никогда не откровенничал об этом. А сейчас наконец-то расскажет самой Маше. Как ему тогда было страшно! Той ночью, закрывая глаза, он думал: вот я, Боба Любинский, а вот совсем чужие слова – аренда, документы, подписи... Все это просто дикость – именно так он тогда и думал – дикость! Ведь это совсем иное качество, нежели поторговывать книжками, когда ты не перестаешь быть Бобой Любинским, живешь сам с собой и сам от себя зависишь. Аренда, документы, подписи – все равно как вылезти в большой мир из теплого гнездышка... и ведь не все же созданы, чтобы стать большими сильными мужчинами... Сейчас он расскажет Маше, как в этих ночных метаниях он попеременно то был взрослым, отцом Сони, то сидел у окна маленьким толстым мальчиком с больным горлом, обмотанным пушистым шарфом, смотрел на бегающих во дворе мальчишек... возможно, они плохие, эти мальчишки... Он ведь уже избавился, сам избавил себя от того толстого мальчика. Почему же ему было так страшно, что хотелось залезть в постель, спрятаться под одеяло и сидеть там тихонечко... А ведь там, в этом ДК, наверное, придется делать какой-то ремонт? Ужас, РЕМОНТ...

На следующий день Боба отвечал на вопросы регистраторши районного ЗАГСа, тощенькой пергидрольной блондинки.

Вылитый голодный заяц на пеньке. Иногда Боба думал: «Маша сказала бы так», а иногда просто разговаривал с собой-«Машей». Как веселились бы они с Машей несколько лет назад, услышав, что свадьба бывает такая, и его, Бобина, свадьба будет такая...

Боба посмотрел на часы, и у регистраторши сделалось совсем уж обиженное лицо. Странный новобрачный, заплатил за срочность большие, просто сумасшедшие деньги, и совсем не радуется своей свадьбе! На фига ему была нужна эта свадьба? Стоит как в очереди в кассу за чем-то не очень нужным, нетерпеливо на часы поглядывает.

– Невесте даем фамилию жениха? – скучливо спросила регистраторша, заранее отметив в своих записях – да.

– Наоборот. Мне – фамилию Васильев.

Володе Любинскому хотелось орать так, чтобы тряслись стены, тряслись Зина и Гарик. Хотелось выкрикивать что-нибудь библейское, например: «Я тебя проклинаю! Вон из моего дома! Ты слышишь, Зинка, у нас только один сын!» И чтобы Зина дрожала от страха и кивала: «Да-да, поняла, только один...» – а старший сын чтобы рыдал, а заодно уж и младший. И чтобы когда-нибудь потом, лучше побыстрее, выгнанный из отчего дома Боба вернулся и припал к его ногам. В рубище чтобы вернулся.

Любинский молчал. Молчал так тяжело, что Зине казалось, муж сейчас обожжет ее своим злобным жаром. Кто его знает, этого нового Бобу. Скажешь ему: «Ты мне больше не сын», а вдруг Бобе совсем не так важно быть его сыном, как прежде?..

Любинский не выгнал Бобу из дома, и семейное согласие не расстроилось. Володя Любинский остался не очень уверенным в себе отцом Бобы Васильева, а Борис Васильев получил в аренду ДК «Юность», здание-монстр из стекла и бетона в два этажа.

Бобина благодарность «человечку из приближенных» была так велика, что на нее ушли все «книжные» накопления за несколько лет, и часть денег еще пришлось одолжить у тренера по каратэ. Тренер принципиально не вступал в денежные отношения ни с кем и никогда. И то, что он одолжил Бобе тысячу долларов, было на самом деле неким «знаком почета», – деньги выданы были в счет уважения, которое своим упорством вызывал у него этот когда-то толстый, а теперь вполне накачанный парнишка. А у парнишки был к этому времени добытый невероятными усилиями красный пояс.

– Фигня, – говорил Боба образу Маши по ночам, – четыре тренировки в неделю три года. Полная фигня!

Боба собирался устроить в ДК книжный рынок. Плата за аренду была копеечной, и все это в совокупности с придуманным Бобой названием «Книжный мир» и хорошим еврейским мальчиком Бобой Любинским выглядело таким приличным и безопасным проектом, что, поразмыслив, тренер присовокупил к Бобиному долгу еще некоторую сумму и из кредитора превратился в Бобиного партнера. Концессионеры наспех состряпали в ДК дешевый бодрый ремонтик, закрасив жалкую голубую советскую нищету пафосной бордовой краской. На тех местах, где ремонтик обвалился сразу, были нарисованы пышные золотые цветы. Цветы Боба навалял собственноручно, а самым трудным оказалось заказать металлические прилавки.

– Ничего нет, понимаешь, Машка, все делается в первый раз! – лежа рядом с Наташей, жаловался он ночью Маше. – А где мне взять металл для прилавков?!

Он почти не спал. Ему и было положено долго не спать. Волноваться, обдумывать сегодняшние и завтрашние проблемы. Вроде все перебрал. Тут бы и заснуть, но нет. Едва провалившись в полузабытье, с громким пугающим всхлипом выпрыгивало еще что-то, как резкий удар под дых, – черт, забыл! Не доделал! И вообще – надо было по-другому! И еще каждую ночь повторялось мучительное – а что, если не получится?! Самое страшное – НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ И, ЗНАЧИТ, ВСЕ ЗРЯ. Ему не нужно было определять словами – что зря. Как не было нужды определять словами все, что связано с Машей. Ведь он расстался с Машей НЕ ЗРЯ, и со всем остальным НЕ ЗРЯ, а ЧТОБЫ СТАТЬ.

Открыть ДК в декабре, к самому горячему торговому сезону, Боба с тренером не успели. И это было не просто «не успели» – это был провал. Временный провал, пока что плотно укутанный в надежду, – вот-вот все пойдет! К весне удалось получить металлические стойки, и они наконец открылись. Открыться-то открылись, а вот торговцы к ним не пошли, и несколько жалких прилавков при полном отсутствии народа только отпугивали публику. Вот это уже, казалось, провал окончательный. Нечем было платить даже за аренду, и Боба все чаще в ночных мыслях спрашивал у Маши, не бросить ли все к чертовой матери. Взять и признаться ей, что ничего не вышло. И не всем же дано! – Машка, я ни на что не гожусь! Правильно ты меня не захотела. Я просто паршивый неудачник, – повторял он, наливаясь злостью на себя и почему-то на Машу. Неужели он и правда неудачник?