Пламя гнева
Шрифт:
— Объясни мне, что это значит? — Эдвард разломил принесённый малайцем хлеб.
— Нет! Нет! — Кадат упала ему в ноги.
— Хорошо, я сделаю пробу.
Эдвард отломил кусочек хлеба и дал его Минтье.
Прошёл день, другой — кошка была здорова.
— Ты напрасно напугала всех, старая, — сказал он Кадат.
— Подожди ещё, туван! — умоляла метиска.
Прошло ещё два дня, — Минтье сделалась грустна.
Она перестала есть, забилась в угол.
Весь дом ходил за кошкой, как за опасно заболевшей дочерью. Но Минтье не поднимала головы со сложенных лапок.
День спустя она начала визгливо мяукать, кататься от боли. Ужасные рези мучили кошку, изо рта шла кровь и пена.
Старуха-метиска ходила бледная, с расширенными глазами. Страдания Минтье словно напомнили ей о чём-то.
Наконец Минтье издохла в страшных мучениях.
— Вот так он погиб! — зарыдала метиска.
— Кто, Кадат? Кто?
— Он, он, мой туван! — Кадат ломала руки.
— Ты мне всё расскажешь, Кадат, — сказал Эдвард.
Он ушёл к метиске и просидел с нею в её пристройке до темноты.
Он был бледен, когда поздно вечером шёл обратно домой через сад.
В стеблях листьев водяной пальмы есть жёсткие, точно металлические, очень тонкие волоконца. Стебель крошат на куски, и искрошенные волоконца загибаются тоненькими опасными крючками. Крючочки подмешивают в рис или запекают в лепёшку; человек съедает, ничего не замечая: ни вкуса, ни запаха. Два дня он остаётся здоров, на, третий-четвёртый — начинается лёгкая резь в кишечнике. Это загнутые в крючки волокна впиваются в стенки кишок. Боль всё усиливается, кишки начинают кровоточить.
Какие бы ни глотал человек лекарства, — ему становится только хуже; отравленный умирает нескорой, мучительной смертью.
Ван-Гейм, чиновник прямой и совестливый, хотел жаловаться на раджу. У него лежала готовая к отсылке бумага. Он не успел отправить верхового в Серанг, [37] — его вызвали на объезд горного участка Паранг-Кудьянг. В Паранг-Кудьянге ассистента-резидента встретил раджа и зазвал его на обед к своему зятю.
После обеда Ван-Гейм не почувствовал никакой боли, но на третий день у него началось жжение в кишечнике.
37
Серанг — главный город резидентства Бантам, в семидесяти пяти километрах к западу от Джакарты.
Через три недели Ван-Гейм скончался в страшных мучениях. Старая Кадат ходила за ним до последнего часа.
Раджа Адхипатти, регент Лебака, боролся за свои права, за власть над населением, за милость голландских властей, за возможность привольно жить с семьёй и домочадцами на лебакской земле. Раджа не выбирал средств.
«То же самое ты приготовил и нам, Адхипатти!» — с дрожью подумал Эдвард.
Он прошёл к Эвердине.
— Эвердина, — сказал Эдвард, — моего предшественника отравили.
Лицо Эвердины от страха сделалось пепельным.
— Надо уезжать отсюда, Эдвард!
— А мои крестьяне, Эвердина? Я ещё не получил ответа от резидента.
Глава двадцать первая
Поединок огня и медузы
Крытая европейская коляска остановилась у дома.
Грузный мужчина вылез из коляски; став на подножку, он спустил ногу и несколько раз попробовал ею землю, словно не решался ступить сразу.
Это был Брест-ван-Кемпен, резидент всего Бантама. [38]
38
Бантам — область в западной части Явы.
Провинция Лебак была для резидента, как коварный яванский вулкан: много лет мирно курится на горизонте, все давно привыкли к этому и не боятся извержения. И вдруг — столбы огня и тучи пепла.
Письмо ассистента Деккера из Лебака было первым облачком пара. Резидент выехал в Рангкас-Бетунг, чтобы с глазу на глаз поговорить с ассистентом.
«Этот сумасбродный Деккер!»… — с досадой думал резидент в дороге.
«Сумасбродный» Деккер уже бежал к нему от дома, худой, светловолосый, растрёпанный.
— Господин резидент!.. Очень рад, господин резидент!..
— Очень рад, — бесцветным голосом произнёс резидент. — Какая жара!
Резидент с неодобрением посмотрел на полуразвалившийся дом, на бедную веранду, на заросший сад.
Они прошли в кабинет.
— Я хотел лично переговорить с вами, менгер Деккер…
— Ваш слуга, господин резидент!
Брест-ван-Кемпен сел и расплылся в кресле, как беспозвоночное животное.
— В ответ на ваше отношение от двадцать четвёртого февраля…
— Прошу извинения, господин резидент!.. — Эдвард не мог усидеть в кресле. — В моём отношении была изложена только десятая доля тех преступлений, которые…
Но резидент не слушал.
— В ответ на ваше отношение от двадцать четвёртого февраля, — недовольно дотянул резидент, — хочу поставить вам на вид, менгер Деккер, что обвинения ваши преждевременны…
— Преждевременны? — подскочил Деккер. — Преждевременны, после десятков лет самого подлого угнетения?.. После неслыханных преступлений, совершаемых на глазах у всех, на ваших глазах, господин резидент?!
Лицо резидента, водянистое и расплывчатое, как тело медузы в воде, не изменилось.
— … что ваши обвинения несколько преждевременны и что вам следует взять их обратно! — наконец договорил он свою фразу.
— Обратно? Никогда! — сказал Эдвард. — Я не стал бы ставить на карту семнадцать лет — семнадцать трудных лет службы в колониях, если бы не был уверен в правоте моих обвинений… И я ещё не всё вам написал, господин резидент! У меня в руках есть прямые доказательства того, что мой предшественник, Ван-Гейм, погиб не своей смертью. Его отравили!
— Доказательства? — быстро спросил резидент. — Какие?
— Показания Кадат, старой служанки Ван-Гейма. Раджа отравил моего предшественника, когда он обедал у него в Паранг-Кудьянге. Кадат ухаживала за Ван-Геймом до последнего часа, она знает все обстоятельства его гибели.
— Эта служанка Кадат, — осторожно спросил резидент, — белая?
— Метиска, — объяснил Эдвард. — Дочь голландца и яванки.
— А, вот как! — Брест-ван-Кемпен, успокоенный, откинулся в кресле. — Разве можно, менгер Деккер, давать веру показаниям лиц туземной крови?