Чтение онлайн

«Этот себя в обиду не даст, — подумал Бесекерский. — Всех продаст, а сам сухим выйдет из воды».

Тренев появился в уезде оборванным, голодным бродягой. Но не прошло и пяти лет, а он уже в первые коммерсанты пытается пролезть. Хотя и ходит в оборванной кухлянке, а мошна уже тугая. Неохотно крупные торговцы теснились, чтобы дать место новому конкуренту, всячески придерживали Тренева. Это злило Тренева, который мечтал стать на одну ногу с Биричем, Бесекерским, Караевым и другими. Всеми путями, всеми средствами стремился Тренев к своей цели. Вот почему он охотно и пошел в «комитет общественной безопасности», стремился стать нужным, своим человеком для Биричей и Бесекерских, Свенсона. По их совету уговорил он других членов комитета повысить цены на пушнину, которую подготовили для вывоза, а также на мех, который принимался в государственный экономический склад от купцов. Барыши коммерсанты получили большие. У Тренева все записано. Он знает, кто и сколько заработал на этом, и записи хранит в надежном месте. Правда, в них нет отметки о его доходах, и никто никогда о них не узнает. При необходимости он не только подскажет новой власти, сколько с коммерсантов налога взять, но и покажет, сколько они с государственных продовольственных складов товаров растащили.

Вот почему был спокоен Тренев, чувствуя себя в безопасности. Спасая себя, коммерсанты не дадут и его в обиду. А усталым он выглядел из-за спора, который только что утих в управлении. Коммерсанты спорили о том, как встретить Громова и других представителей власти. Одни — как Бирич и Бесекерский — предлагали вежливо встретить на берегу, проводить в отведенные квартиры, и только. Они размышляли так: власти стали часто меняться. Заведи с одной дружбу, близкие отношения, а она — раз, и свергнута, пришла новая, от которой за прежнюю дружбу могут быть неприятности. Ведь недолго просуществовал «комитет общественной безопасности». В июле 1917 года приехал комиссар Временного правительства Сосновский. Притихли купцы, тревожно стало на душе, но комиссар оказался болтуном, любителем митингов, а не дела. Позакрывал продовольственные склады, и этим воспользовался Свенсон, еще шире развернул свою торговлю. Недолго провластвовал Сосновский, требовавший, чтобы по воскресеньям носили красные повязки на рукавах в честь Февральской революции. С первой же навигацией он уехал.

В ноябре коммерсанты создали Советы, и в них вошли те же люди, что были в «комитете безопасности». Купцы никогда не чувствовали себя так свободно, как в это время. Цены на пушнину устанавливали по своему желанию, товары из государственных складов брали без всякой оплаты. Начавшим роптать охотникам, рыбакам, шахтерам говорили, что советская власть так велит делать, чтобы довести войну до победного конца. Все декреты и распоряжения советской власти, которые Учватов принимал по радио, прочитывались коммерсантами втайне и уничтожались, а на запросы из центра сочинялись такие ответы, которые создавали впечатление, что на Чукотке действует настоящая пролетарская власть.

Когда же Учватов принес телеграмму о том, что образовалось колчаковское правительство, страх сковал членов Совета. Ситуация сложилась нелепая — коммерсанты попали в большевики. Несколько дней царило смятение, пока наконец Тренев не предложил Советы заменить просто поселковым управлением, и его председателем избрали спившегося прапорщика царской армии Москвина, Он вместе с бывшими офицерами Перепечко и Трифоном Биричем пьянствовал, а Тренев и Сукрышев по-прежнему вершили дела. Они получали распоряжения Омского правителя, отвечали на них, становясь как бы его представителями на Чукотке. Но вот приезжают новые начальники.

Сукрышев, Тренев и другие настаивали на торжественной встрече, на обильном угощении Громова и его спутников. Члены управления были уверены, что колчаковская власть при помощи интервентов станет постоянной и законной.

Одутловатый Москвин с красными от перепоя глазами хрипло спросил:

— Так как же, господа, решим?

— Хлебом-солью никого не обидишь, — в наступившей тишине произнес Бесекерский. — Нажарим, наварим, по-русски от сердца угостим дорогих гостей. А там видно будет…

Предложение старого купца было встречено шумным одобрением.

Бирич с негодованием метнул на Бесекерского взгляд: «Обхитрил, старая лиса», но сам улыбнулся и громко, чтобы все слышали, произнес:

— Прав Исидор Осипович, прав. Встретим по-нашему, по-купечески. Власть-то законная, наша. Давно мы о ней соскучились. Не зазорно долгожданных попотчевать, правду-матку рассказать, обиды выложить.

Кто не знал Павла Георгиевича Бирича, тот бы в эту минуту, смотря на него, поднявшегося во весь свой богатырский рост, с легкой улыбкой и приветливо осматривавшего собравшихся, был бы убежден, что он говорит искренне. Но его хорошо знали коммерсанты.

Старый Бирич вовремя спохватился, но каждый подумал, что при случае, если это послужит выгоде, можно будет и намекнуть Громову о том, как колебался Бирич. Купцы завидовали Баричу, барышам, дружбе со Свенсоном и готовы были поэтому причинить ему неприятность, как и любому другому конкуренту. Не было среди этих людей ни одного, который бы питал к другому дружбу, доверие. Каждый прикидывал, как извлечь пользу от приезда Громова. Москвин, испытывая отчаянное желание похмелиться, закрыл собрание:

— Точка, — он шлепнул по столу ладонью, встал. — На этом и решили. Уж вы, господа-купцы, не поскупитесь. Покажите господину Громову, всем, кто с ним прибудет, широту свою, гостеприимство. — А про себя подумал: «Гульну славно».

— О чем речь! В грязь лицом не ударим! — зашумели купцы, и каждый прикидывал, как обойти другого, завести близкие отношения с новым начальством, шепнуть кое-что о других коммерсантах, прежде чем они шепнут о тебе.

Москвин предупредил:

— С делами не лезть сразу, а то себе же напортите… — Он облизал воспаленные губы.

Глянув на него, старый Бирич подумал о чем-то своем и подозвал сына.

— Пригласи на обед господина Москвина.

Трифон, такой же высокий, как и отец, с густыми, чуть волнистыми волосами и красивым южным, слегка уже помятым лицом, вопросительно поднял крутые над выпуклыми глазами черные брови. Он знал, что отец не любил гостей, которые не могли быть ему полезными. Москвин может быть только собутыльником и обязательно напьется, чего отец не терпел.

Старый Бирич так же тихо, чтобы не слышали окружающие, повторил:

— Приведешь, чтобы меньше глаз видело.

— Хорошо, отец. — Трифон отошел к низкорослому Перепечко, который говорил с Москвиным, и услышал слова последнего:

— Башка трещит, как переспелый арбуз.

— Куда пойдем? — Перепечко, с плоским лицом, на котором торчал сизый от пьянства маленький носик, дрожащими руками достал портсигар. — Эх, рому бы сейчас настоящего.

— За чем же дело? — Трифон взял предложенную сигарету. — Пошли к нам. Отец угощает.

— Тогда выпивон будет знатный, — обрадовался Перепечко.

Купцы гурьбой вывалили из поселкового управления. Было часа три дня, а уже заметно надвигался вечер. С лимана дул пронизывающий ветер.

Коммерсанты запахивали шубы, натягивали малахаи и прятали лица от мелких колючих брызг, которые нес ветер с беспокойного, потемневшего лимана. По двое, по трое, группами они шли мимо трехклассной школы и не замечали, что из-за потускневшего стекла крайнего окна за ними наблюдают моторист радиостанции Игнат Фесенко и учитель Михаил Петрович Куркутский.