Чтение онлайн

В этот момент у большинства наших товарищей не было "шейнов". В последнюю минуту, когда гетто уже окружили, все по собственной инициативе собрались в комнатке на улице Страшунь. В такие мгновения люди судорожно льнут друг к другу.

В комнате почти весь наш актив. С нами и Хайка, она пришла в гетто накануне. Нет у нас никакого убежища, ни одной "малины", а сейчас искать поздно.

В последний момент, когда уже нечего было терять, все собравшиеся втиснулись в нашу комнатку в самой глубине квартиры. Дверь замаскировали найденным у соседей тяжелым дубовым шкафом. Скрыв таким образом наличие комнаты, с бьющимися сердцами принялись ждать развития событий. Я с Виткой осталась в пустой квартире. У нас тоже не было "шейнов". Но ведь нельзя было оставить всю квартиру без единой живой души - это вызвало бы у немцев подозрение и начался бы обыск.

А дело принимало скверный оборот. Приказ гласил, что все обладатели "фахарбейтершейнов" должны собраться с семьями у ворот для перерегистрации, а те, у кого "шейнов" нет, - немедленно отправляться во Второе гетто.

Литовцы входили в квартиры, вытаскивали прячущихся, выстукивали стены, взламывали полы. И где бы они ни появлялись, раздавались крики и плач депортируемых.

По такому пронзительному крику, просверлившему тишину нашей квартиры, мы поняли, что они рядом и вот-вот войдут.

А вдруг - чудо, вдруг пройдут мимо?!..

Внезапно мы сорвались с места. До этого мгновения мы не обменялись ни единым словом. Надо посмотреть, что происходит. Сидеть так и ждать - этого нельзя больше выдержать. Двор был погружен во мрак, ни души, но мы точно знали, что литовцы рядом, они где-то здесь. А может, были и ушли?! Да нет, это было бы слишком большим счастьем. Мы начали подниматься по ступенькам и наскочили на них на лестничном пролете первого этажа, откуда они вывели нашего соседа. Сердце упало. Конец, и некому будет даже рассказать. И тут мы заговорили с ними - на авось, терять-то все равно нечего. Невинно спрашиваем, должны ли жены полицейских тоже регистрировать "шейны"? Мы жены полицейских и слыхали, что на нас это не распространяется. Говорим, а внутри озноб - вдруг сейчас потребуют показать "шейн".

– Почему здесь вертитесь?
– пробурчал один, а другой жестко спросил:

– Что вы здесь делаете?

Мы затянули ту же песню: жены полицейских, тут живем. Вглядываются в нас, изучают. Колеблются. В глазах хмурое недоверие. И вдруг:

– Жены полицейских - марш по квартирам! Нечего вам здесь!

Ноги у меня подкашиваются. Собираю последние силы, чтобы уронить: наверху только квартиры полицейских, и сейчас там никого нет.

Молча мы вернулись наверх, в наши пустые комнаты, в которых еще стыл страх, не осмеливаясь нарушить их кладбищенское безмолвие. Мы боялись собственного голоса, боялись подумать, что удалось-таки спасти жизнь...

Постучались в стену. Отозвался тревожный голос Эдека. "Успокойтесь, опасность миновала", - сказала одна из нас. Ответом было молчание.

Это угнетающее молчание продолжалось всю долгую, бессонную ночь, которую мы провели в квартире по-прежнему в полном одиночестве, наедине со своими переживаниями и мыслями. Едва начала рассеиваться тревога за судьбу близких, нахлынул ужас при мысли об участи гетто и его жителей, угоняемых литовцами. В растущем с часа на час волнении ждали мы возвращения тех жильцов нашего двора, у кого на руках были "шейны".

Никто не вернулся.

Утром стало известно, что немцы потребовали восемь тысяч евреев. Перерегистрация "фахарбейтершейнов" была западней, в которую попались устремившиеся к воротам владельцы удостоверений. Немцы на месте рвали все свидетельства и депортировали их обладателей из гетто.

С ними же увели всех лишенных "шейнов", которым было приказано переместиться во Второе гетто.

Яков Генс , начальник полиции, вступил в переговоры с главным палачом гетто - начальником гестапо Вайсом. Он, Генс , согласен добровольно поставить две тысячи евреев. Вайс не уступал, настаивал на цифре 8 тысяч и грозил уничтожить гетто целиком. В конце концов, поладили и сошлись на трех тысячах.

Генс был очень горд собой. Он верил, что благодаря его уму и дипломатическому таланту удалось спасти пять тысяч евреев. На следующий день выяснилось, что еврейская полиция провела акцию собственными руками. Сами полицейские тоже были убеждены, что действуют на благо гетто, и восхищались своим начальником.

Так на исходе Судного дня немцы депортировали из Первого гетто 2 200 евреев.

В тот же день во Втором гетто были проведены две акции.

В 1.30 пополудни немцы увели 800 человек. В семь вечера вернулись и забрали еще 900.

Из обоих гетто в тот день было увезено 3900 евреев.

АКЦИЯ НА ИСХОДЕ СУДНОГО ДНЯ ДЛИЛАСЬ ВСЕГО несколько часов, и назавтра гетто притихло. Нет дома, откуда не был бы вырван кто-нибудь из семьи. Во многих случаях забрали целые семьи, не оставив никого, а на следующий день нужно продолжать жить: нельзя не выйти на работу, нельзя отдаться горю. Ты обязан находиться на своем месте, смотреть на своих убийц, не дать отчаянию вырваться наружу и еще думать о том, как тайком пронести в гетто огрызок хлеба и немного дров. Ведь пока ты жив, нужно хоть как-то кормиться.

Вчера забрали четыре тысячи, а сегодня у бредущих через ворота - одна мысль: чтоб не отобрали хлеб и не заметили, что карман оттопырился от спрятанных картофелин. Дома дрожат от холода дети и просят есть.

Гетто не знает "завтра", живет настоящей минутой. Когда человек поутру просыпается после тревожного сна, первая его мысль - ночь прожита, но что принесет день?..

Дня через три после акции из Лукишек вернулось несколько десятков человек, забранных на исходе Судного дня. Большинство - специалисты, выкупленные немцами, у которых они работали. Их возвращение заронило в сердца отчаявшихся слабую надежду. Они принесли приветы от многих, кто остался в тюрьме. Они рассказали о пережитом после того, как их вывели из гетто. По этим рассказам мы получили некоторое представление о происходившем по ту сторону ворот.

На исходе Судного дня литовцы погнали колонны женщин, стариков и детей в Лукишки. Шел проливной дождь. Женщин затолкали в камеры, мужчин оставили во дворе. Среди промокшей до костей толпы прохаживался литовец и раздавал зуботычины. Утром начали искать золото и драгоценные камни. Людей бросали в камеры и отнимали все. Тех, кто не отдавал драгоценности сам, избивали в кровь. Процедура шла под окрики и насмешки немцев. Под утро покончил с собой молодой парень, задушив себя веревкой, привязанной к водосточной трубе. Прибывший офицер гестапо, глядя на труп, сказал, растягивая слова:

– Очень, очень жаль... Нам нужен каждый еврей. В тот же день пришли немцы из хозяйственных подразделений за самыми необходимыми им специалистами. Иногда они появлялись в сопровождении работавшего у них еврея, пытавшегося добиться спасения родственников или знакомых. Освобождали по спискам. Немцы входили в камеры и выкликали имена. Люди сбивались к двери и напирали так, что вызванному порой не удавалось пробиться вперед и вместо него освобождался другой.

Назавтра освободили евреев, приписанных к 5-ой колонне, где ощущалась нехватка рабочих рук. Один из освобожденных предложил спасти раввина, взяв его в качестве рабочего. Рабби отказался в пользу кого-нибудь помоложе, а было ему сорок пять лет. Этот человек пронес с собой в Лукишки мешок сухарей и раздал все до единого, ничего себе не оставив.