Чтение онлайн

У донжона отсутствовала крыша, ровный парапет у круглой, бесконечной в завершении короны образовывал в середине идеальный имперфект. Сэр осторожно вошёл, не оборачиваясь на взволнованных дам. Внутри под стенами валялись глиняные фигуры, с выражениями лиц неожиданно естественными, будто это окаменели настоящие или скульпторы переругались из-за разногласий, кому ваять акробатов, а кому — чиновников. Он нашёл себе место среди них, выделяясь серым доспехом и размерами. Вытянув вперёд оба столба, привалился к стене, как приваливался ко всему, под чем оказывался. В подобных же позах пребывали двое или трое коричневых фигур.

Это не нравилось и сэру. Душевное неравновесие. Казалось бы, всё шло гладко, отряд не нёс потерь, вот и всё, он должен быть доволен, но не спасал ни де Труа, который, может, знал, а может, и нет, что эпопея воспевает коллективное деяние, а роман — индивидуальное приключение, ни богоугодная цель, ни новый намёт, прицепленный на шлем после привала с сельджуками под Плоцком. Они скакали, сторонясь Вислы, но неизменно вдоль неё. Имея много мыслей, отвергая и привечая их, прислушиваясь к себе, снимая голой ладонью пот со шкуры иноходца, шевеля пальцами ног в пуленах, наконец он понял, в чём тут дело.

Сэр выставил раму на луг, лоскут обозреваемого птицами крестьянского одеяла, они теперь перекликались распевками, из-за холма в дол, оттуда в крону разбитого молнией вяза, оттуда за ручей в кущу осыпавшегося гребенщика, это был тот же самый воздух, что вдыхали предки, первые христиане, заканчивавшие в котлах, разве только теперь он более очевиден re sua [26], да, почти у всего выявлена эта суть, как строить, как пахать, как скакать, как жить, как умеренно верить. Отчего-то сразу считалось, что нечто может быть переведено из потенции в акт только энным актуальным сущим. Оттону Рыжему такое не объяснить, да, может, и правильно; то, что может не быть, иногда не есть, это сэр ещё признавал в иных своих состояниях, под действием ebrietatis, но не стал бы передавать Оттону Чудо мира.

Вы что, леди, ополоумели? Какое вам confirmatio [27]? Но те оставались непреклонны, заявив, что без подтверждения не позволят участвовать в схватке, обретя для этого решимость друг в друге. Собственно говоря, они были в силах всё сорвать. Известно ли вам, чёртовы вы куклы, что с одной стороны мой род идёт от Адаларда, сенешаля императора Людовика Благочестивого, а с другой от Торкватуса, анжуйского лесничего. Но они, разогнавшись, требовали полного отчёта, не собираясь легко верить двум всем известным именам, служившим прикрытием половине проходимцев. Торкват породил Тертуллия, тот вместе с Петрониллой, близкой родственницей Гуго Аббата, породил Ингельгера, который с внучатой правнучкой Адаларда Аэлиндой породил Фулька I Рыжего, графа Анжу. Тот вместе с Роскиллой де Лош породил трёх сыновей и дочь. Фулька II Доброго, Ингельгера, Ги, епископа Суассона, и Роскиллу, что спуталась с Кривой бородой. Фульк Добрый вместе с Гербергой де Гатине породил Дрого, епископа дю Пюи-ан-Веле, Аделаиду, королеву франков, Адель, супругу графа де Вексена, и Жоффруа I Грезигонеля, графа Анжу. Который с Аделаидой де Вермандуа породил Жоффруа, Ирменгарду, что спуталась с Конаном Кривым, ну да тот хоть был герцог, Гербергу, жену Гильома Теайлефера, графа Ангулема, и Фулька III Чёрного. Тот с Хильдегардой породил Жоффруа II Мартела. Ему наследовал Жоффруа III Бородатый, которому наследовал Фульк IV Ле Решен, которому наследовал Фульк V Молодой, король Иерусалима, которому наследовал Жоффруа V Плантагенет, который с Матильдой Английской породил Генриха, Гийома, Жоффруа VI и Гамелина д’Анжу, графа Суррея. От него и Изабеллы де Варенн родились Адела, Изабелла, Матильда и Уильям де Варен, шестой граф Суррей. От которого родился Джон, седьмой граф Суррей, от которого и родился я. Гамелин был бастардом, это всем известно. Сэр налился краской, невольным движением одёрнул ferream laciniam [28], не одёрнулась, схватил из телеги копьё с тупым концом, успел дотянуться им до спины убегающей последней леди. Разогнав их, возвратился к телеге и установленному зеркалу, где уже отражался противник, попросил четверть часа подготовиться. Он тошнотворно высокопарным слогом дал.

Только через час, не достигая того несколькими усреднёнными мгновениями, они могли наблюдать, как из-за щитов дрожат копья, уже давно ничего не вспарывая, такой наконечник едва ли способен найти цель, так только плужа и выписывая бесконечности сообразно галопу.

Из ближнего поля бежит толстый vir venerabilis [29] с развевающимися седыми волосами, из одежд на нём только тесьма на лбу. Метит в купель, там резвятся язычницы в чём мать родила, видят его и готовы принять, он отталкивается от каменного порога, взлетает, группируется, прижав колени к груди и обхватив их руками, так девчонки могут оценить и его яйца, входит в сбитые сливки, выныривает, выпускает радугу воды изо рта и приступает, они кое-как его топят, навалившись на плечи. В дальнем конце бассейна тут же возникает другой, тоже с тесьмой, ему воды по грудь, но головка вставшего члена плывёт впереди, когда направляется к той или иной, приближается, бьёт оказавшуюся под рукой наотмашь, полуоглушённую берёт за голову и насаживает ртом, в дубовой роще на той стороне гребня сгущается воздух, кроны швыряет в наклон против часовой стрелки, геодезическая линия источника под землёй смещается, вода в купели пузырится и краснеет, начинает нагреваться, микроорганизмы уничтожаются, женщины рассредоточиваются, подгребая одной рукой и нырками в круг, в центре он и она, они ловят ритм и раскачиваются, затягивают разноплановую молитву и нашим, и вашим, всем богам, в каких верят от Балтики до Тихого океана, она помалу приходит в себя, в глазах ужас и боль, затылочная кость начинает пульсировать, выпячиваясь и опадая всё больше и больше, речитатив убыстряется, правая рука каждой ложится на грудь соседки, охряная жидкость выходит из гранитной рамы и расползается почти пятиконечной звездой, в кругу всплывает тело толстяка, лицом вниз, головка фаллоса в крови выходит с той стороны. Ритуал содержит насилие в своих пределах, это не всегда верно, слово должно что-то значить, за исключением себя самого, метафору насилия, как всякий народ гонится за тем, чтобы обладать своим собственным бардом.

Ниже по склону, вдали, виднелась каменная башня, увенчанная странным шпилем. Она преграждала вход в лабиринт, обширный, поднимающий со дна налог на стражу, дымы, плотины, сдвоенные окна, может, крестоносцу ещё и на саладинову десятину? будет не худо, леди Консциента у нас, может, vidua [30], ты посмотри на её колпак…, согласен, он не идёт к панцирю, но он ещё и позолочен. Карты путаны и лгут, но стены лабиринта, раскинувшиеся далеко в обе стороны от башни, повышая горизонт, не стремясь вовсе, но и не проваливаясь… второго такого, бессмысленно достраиваемого с катетов, с залами частично выше уровня стремления к росту, частично глубоко под землёй, с крышей, чтобы даже птицы не могли видеть систему, они ещё не встречали.

После турнира тело болело и подчинялось ему не вполне. Тем не менее он почёл своим долгом спросить, желает ли кто освежиться у купальни после долгого пути, естественно, получил отказ, ведь она была языческой. Сам тоже решил воздержаться. Спустившись с обросшего холмом domo Neronis argentea [31], поехали к башне. Кругом стояли длинные дома, где скотина жила в дальней от очага части, отгороженная с умом расставленными шкафами, возле огня кровати с пологами, столы, лавки и сундуки. Мир, где невозможно одиночество, а значит, меньше уныния. На площади уже валялись три готовые скамьи, четвёртую неловко вертели в руках двое сокменов, третий указывал им, как быть.

Сэр несколько волновался перед непосредственной встречей, ведь все такие ситуации в его жизни всегда имели непредсказуемый итог. Однажды во время великой схизмы его угораздило встать под сенью Колизея между Львом IX и патриархом Керуларием, так кончилось тем, что один висел у него на шипе на нагруднике, а пальцы другого застряли через подмышечные входы в кирасе, когда он пытался открутить его изнутри, тогда он тащил их до самого бивака у Мульвиева моста; другой раз он вёл под конвоем логофета стратиотской казны в один определённый диоцез, сам не зная, что того ждёт, под префектом викарий, под викарием каскад котлов и глиняная труба с маслом, а у него в седельной сумке, как оказалось, лежали спички, а логофетом его нагрузили для отвода глаз.

Нарочито грозно спросил у черни, что, задери их нечистый, за деревня присандалилась к чтимым от Крокодилополя до Хеллуланда стенам? Они бросили скамью, инструменты и убежали.

Позже они сидели в трактире «Работный дом и астролябия», в то время как снаружи простолюдины, охочие до зрелищ, силились занять лучшие места в первых рядах перед помостом, с неспокойными грудными детьми, пьяные и крикливые, толкались плечами и задами, переругивались, обсуждали казнь, деревенские сплетни, вспорют ли ему брюхо, будут ли дымиться внутренности, обмочится он либо обгадится, хорошо бы и то, и другое, оставят его висеть или сразу снимут, удалось ли ему заключить партию с мальчишками, державшими висельное дело в деревне и за деньги утяжелявшими тело.

Среди подчинённых он никогда не повышал голос, на виду у всех команды были излишни. Во тьме склепа, наедине с каждым, в ком он не видел понимания, проводились консультации, интимные и вдумчивые, давался тест, содержащий под каждым вопросом шесть вариантов. На начальном этапе им таким образом проявлялась человечность, которая, если не действовала, преобразовывалась в точно рассчитанную репрессию, выплёскиваемую, когда никто не ждал, потому его и считали полоумным и увеличивалось количество не возвращавшихся к нему матросов. Юнга полез спускать паруса, а он выстрелил в него из арбалета, в болт коего была продета верёвка с парой разноплановых узлов, они и намекали на магию, и держали связь, за неё вытащили обратно, сдирая кожу о корму, парализовав конечность, кровь приманила почти никогда не успевающих доплыть «акул». После обители управлять корсарами оказалось весьма занятно, каждый день новые вызовы, и этот второй опыт достраивал над первым нечто, сливающееся в единосущный монолит прожитой оригинально жизни.

Приписывать им страсти по эмблематике — всё равно, что инквизиции — по астрономии. Не такие они были люди, не в той стороне сидели персоны их верований, да и не в той среде. В сущности говоря, их добровольный выбор сводился к тому, чтобы большую часть жизни провести в максимально непригодной для этого обстановке, в положении обойдённых вниманием при сотворении, словно инверсионные следы, остающиеся после взмахов рук Бога, словно мандавошки в его лобковых волосах, изначально настроенные на уничтожение в них всего живого. Флаги, всё дело в них. Они идут, как Иисус, по волнам, а на рейде корма к корме покачиваются долины, галактики, где им служить и обретаться, один к одному, не понятно даже, какие сейчас на карантине. Приблизительно над каждым, но не связанные с ними, меняющиеся местами, трепещущие на ветру и неподвижные в ярде друг от друга, висят не материя и не энергия, не факт и не идея, «de saxis informibus», «informem adhuc me», «non informem quoque illam».