Чтение онлайн

Он сказал, что вышлет никогда до конца не готовый текст для редактирования, если сочтёт нужным, — если бы он в этот момент ещё и потрогал чип, он бы расхохотался, — написать предисловие, послесловие, — конечно, вляпался в такой сюжет, проделав это отнюдь не снаружи, — вообще что угодно.

Синхронный рывок, остановка, всякий раз голова сдергивалась в пространстве последней, шея уже пульсировала. Позвоночный столб внутри до поры оставался гибок, но одно неосторожное движение или сквозняк, каких так страшились в Советском союзе, могли не только в одночасье развить неправильную осанку, но и затруднить мочеиспускание. Дома где-то завалялся пояс из собачьей шерсти, придётся искать, бродя кругами, выводя непрерывную монотонную функцию, свивая спираль, потом, обнаружив, что вот же он, висит на поручне, посетует на близорукость, на старость, немощность физического воплощения, в очередной раз прославляющую умственное, так и станет ясно, что его планида писать, все дороги ведут к этому. Прыжки точно выверены, метра по четыре, специальная упряжь, мохнатые спины сжимаются в складки и натягиваются, хвосты в постоянном напряжении, особи в расцвете сил, но нельзя, пожалуй, полагать, будто они обитают совсем уж в дикой природе. Рывок, остановка, дают время, чтоб голова встала на место, потому как в миг срыва она остаётся там, несколько мгновений он зооморф, жираф, а потом трёт затылок.

[61] Зарождение человечества (лат.).

[60] Надо идти (лат.).

[59] Табачная компания (англ.).

[58] Фурии неумолимы (англ.).

[57] Он опять здесь (англ.).

[56] Что там такое? (англ.)

[71] Золотая лестница (лат.).

[70] Зд.: левых идеологий (лат.).

[69] Зд.: кожаный воротник (лат.).

[68] Препятствия на своём пути (лат.).

[67] Ас алхимии (лат.).

[66] Зд.: вылазка за правдой (лат.).

[65] В военном походе (лат.).

[64] В прямой кишке (лат.).

[63] Лично, собственной персоной (лат.).

[62] Зд.: дом надзирателя (англ.).

[77] Письменных источников (лат.).

[76] Старинная бумага (лат.).

[75] Адский доктор (лат.).

[74] В определённых кругах (лат.).

[73] Боковой вид (англ.).

[72] Антропологическая самка (лат.).

Глава шестая

Пас на кладбище

Он один в округе, всё равно что на Родинии, — из щели между ней и Африкой смотрят чьи-то глаза, вместо дорог тоннели из сплетённых связками плодов пальм, по диаметру солончаков выбиты формулы компенсации, дождь считается изменением климата, встреч почти не бывает, ледяные шапки ползут в обе стороны, выкрик «ау» может вернуться с другой стороны через определённый период, — ещё разговаривал с ними. Между тем он почти уже докатился до паранойи, а, учитывая его бицепс, икроножную мышцу, возможность поворачивать шею, отслеживать это представлялось важным, кроме того, к началу 1899-го года таинственные службы извне действительно взяли его на карандаш. Днями напролёт он рылся там у себя, перекладывал книжки с места на место, составлял реестры, путанее которых было только представление Евдокса о системе мира. На самом деле нет. Большую часть времени Деукалайон приседал и отжимался, сам уже этого не замечая.

Вода в реке всегда отливала одним зеленоватым электриком. Выше по течению, напротив дома, где под мостом был затон, иногда водоворот, они сидели на валунах в саду, подставив лица палящему солнцу, поглядывая в сторону видневшейся справа церкви и идущей от той дороги.

Вчера под вечер он наткнулся на два неизвестных сундука с книгами, не замеченными при последней описи, тут же взялся пролистывать и заносить в список. Покончив с первым, сразу принялся за второй, пока чувствовал вдохновение. Подобные занятия почти не служили поддержанию физической формы, но он всегда был по натуре бунтарём, к тому же некоторое время назад перестал верить, что кто-то из ордена, эфемерного не меньше его безусловного призора, когда-либо вообще за ним наблюдал.

Здешнее собрание не заливал лавой Везувий, и об этом не разносилась весть. Отдельный стеллаж предполагался под хранение свитков, ротулюсов, свидетельств папирологии и вымерших народов, которых ушло несколько больше, нежели привыкли полагать теперь, вот так, вы-мер-ло, не потянули, может, а может, так замкнулись в себе, в узкоспециальной дискуссии, что их перестали учитывать. Сколько же он средств пустил в подписки и аукционы? ведя копирование одного и того же текста из одной точки и ожидая, что свёрток неизменно подвезут.

Родившийся в семье греческих повстанцев в третьем поколении, уроженец Ени-кале, знавший три языка, он любил читать, но не любил, да и не имел, как видно, возможности, выходить с плато, оттого был всеяден и убеждал себя, во мраке разбора, сквозь круги перед глазами, что понимает на любом. Потом всё это обдумывал, порой углубляясь в перепевку по ролям, очеловечивая образы персонажей по их нуждам после обозначения прямой речи.

Показался мост, куда, бывало, поднимались пришлые скитальцы, отчаявшиеся добиться отмены умереть-не-встать или юниона гвоздики и штыка и желающие раньше положенного пресечь нечто, как они это видели. Отчего бы им так долго тащиться, достигать плато и делать это именно здесь, он никак не мог уяснить, понимая, однако, что кому-то, впрочем, идти было близко, возможно, где-то неподалёку затеялся странный, мало с чем связанный городок. Кроме того, здесь всё-таки процветал или загибался монастырь, а такие места, кажется, в некоторых культурах неразрывно связаны со смертью. Иногда он сомневался, подозревая, что все они тоже приходили за хартией, но принесённый обет молчания не давал узнать это наверное.

— Нека сам проклета, — встала она навстречу. — То jе иста ваза.

И вот среди подобного приходилось гнуть свою линию, а помимо этого жить тайной жизнью, всегда планировать побег, полноценное исторжение, абсолютный выдох, без этих мыслей он уже не помнил себя. Длительной терапией и самоконтролем он научился не называть это предательством, хотя вообще-то родители настоятельно учили его смотреть правде в глаза, словно их предки в жерло пушек пакетбота «Почтальон». Он не обнаруживал высшего замысла в молчании и не молчал, свободно беседуя с сёстрами. Понимание, что зря он это затеял, положил столько сил и времени тогда, на этапах отбора, пришло через несколько лет жизни здесь. Сколько раз он стоял на гребне, перепробовав взгляды во все стороны, но до сих пор так и не решился спуститься по ту. Всех хартофилаксов хоронили здесь, он же стал добавлять к ним утопленников, вылавливать которых в шесть рук было удобно, и, главное, всем троим это нравилось. Таким образом они отчасти изучали и измеряли по себе мир, чем дальше, тем стремительнее менявшийся, и с вызовом ждали XX-й век, само наступление, само наличие этого рубежа и его перехода всеми до известной степени извиняло внутреннюю нестабильность в отношении его служения, более того, он и вправду почти решился уйти, говоря себе, что в следующем столетии просто необходимо подыскать занятие посовременней. Она писалась не под эти обстоятельства; такой сложности, амальгамы из поставленной на службу кичевым бойням натурфилософии, из искусства допустимого, расширяющегося, словно сущее там далеко, из фальсификаций, пронизывающих науку и жизнь, от муравьёв до интегральной точки зрения, из поведенческих обыкновений, обнаруживаемых или приписываемых тому, что мёртво или эфемерно, из энтузиазма и его предметов столь экзотических и яростных, что охваченные окислением и, как следствие его, выделением повышеннного тепла люди в галантерейных лавках были в порядке вещей, суды — пещера теней, газеты — пещера теней, признанные цели — пещера теней, глобализация — пещера теней, Луна — пещера теней, соседи — пещера теней, источаемое Солнцем — пещера теней; такого клубка событийных темпераментов и следствий эти полумифические фигуры предусмотреть попросту не могли.

Он остановился, хлопнул себя по лбу, попав по рубину.

— Я же ещё в прошлый раз забыл у вас свою трубку.

— И вправду, я нашла её на консоле. Иако је ово прилично сумњиво.

— Что именно? — уже через плечо.

— Лула, уж слишком тебе идёт такое.

— Я сейчас, не ждите, я догоню, — прозвучало ненатурально.

День и с ним солнце над долиной шли к закату. Сёстры вернулись домой затемно, одна весь вечер декламировала стихи на сербском, забравшись с ногами на алтарь, вторая листала книги. Он, хоть и давно не спал, сидел под звёздным небом и беззвучно шевелил губами. …сравнительная анатомия превращается в промысел, желание испить молока — в иерархические классификационные системы, ходкие книги идут в печать по глобальному плану; он всё это хватал на лету, считывая признаки, и мысленно давно уже отправился в другое место, поскольку переход экономики, а от неё теперь танцевали все, в назревшую фазу капитализма будет знаменован столкновением сил столь чуждых всему прежнему, что хранить ему станет нечего, только лист, не несущий больше никакого смысла. Казалось, что он порой переводит это в «священное делание», приходилось тяжело без взгляда со стороны. Иногда накатывала некая извращённая форма служебного рвения, и прогнозы превращались в истории. Хотя, казалось, они были вполне литературны и обладали в своей основе явлением, открытым им для себя недавно; Деукалайон понял, к собственному стыду, что этим проникнуто множество книг, которые он читал, — комичностью.

На худощавой щеке сморённого сном Деукалайона мог бы поместиться краткий пересказ Нового завета: общеаттический диалект, так себе откровения, Мураториев канон и документальная гипотеза. Он проснулся над книгой и ловко бросил через себя читанный накануне текст на полку, вонзив с краю, чем оказал изрядную услугу, натурально поставив в один ряд с людьми, привыкшими к критике.

Там имелись: Василий Анкирский «Противодействие арианству», Присциан «Ода императору Анастасию», «Грамматика» Элия Доната, девять томов о правах, судах и законах чешской земли Корнелия Викториана, «Толкования на Вергилия» Мариуса Сервия, «Георгики» и «Энеида» Вергилия, Плутарх «Против Калота», «О видимом на диске луны лице», «О позднем наказании безбожника», критика и пояснения поэм Гомера Аристофана, два труда Люция Апулея, «Апология» и «Метаморфозы», «Утешение Философией» Северина Боэция, «Приискание» Виатора Замека, «Дикая прачка» Марии Анны Шикльгрубер, «История моих бедствий» Петра Абеляра, «Эрек», «Клижес», «Рыцарь в тележке», «Ивейн», «Сказание о Граале, или Персеваль» Кретьена де Труа, «Виллегальм», «Парцифаль» и полный «Титурель» Вольфрама фон Эшенбаха, «Граф Луканор» Хуана Мануэля и «Абердинский требник».

От чего он всегда избавлялся, так это от книг со штампом Чертковской библиотеки, отпускал их вниз с хребта, они скатывались по ту сторону, но всё равно норовили явиться поветрием подьячие библиотеки, взвод которых, кажется, стоял в Гурзуфе. Иногда с ними случались странные и абсурдные переговоры через очень толстую стену, коса находила на камень, сёстры в эти моменты как по волшебству отождествляли себя с монастырём, словно глава дипломатической миссии с Родиной, а переливать из пустое в порожнее они умели и любили, как никто.