Чтение онлайн

– Нет. Но действительно поздно. Идите. Пожалуй, я провожу вас до ворот парка. Хочется пройтись перед сном.

Мы вышли в парк. Я взял Ренату под руку.

Ночь была темная, дул влажный ветер, принося с собой капли дождя. Хрустел мокрый гравий под ногами. Шумели деревья. Остро пахло травой, листьями. Скоро пойдет дождь. Рената проводила меня до ворот парка. Затем я проводил ее обратно до дома.

Прощаясь, я задержал ее руку в своей и сказал то, о чем я смутно думал весь вечер, хотя говорил о другом.

– У человека бывает как бы две жизни. Та, которой он живет, и та, которую он мог бы прожить, если бы он мог полностью реализовать свои способности и мечты. Это не моя мысль, но она меня глубоко поразила. Подождите, это у меня записано в блокноте...

Мы вошли в освещенный подъезд, и я, достав блокнот, прочел ей возле лифта слова, выписанные мною из тоненькой книжки очерков одного талантливого журналиста семидесятых годов прошлого века. Что-то в них потрясло меня, и я выписал дословно: "У человека две жизни: та, которою он действительно живет, и та, которою он мог бы жить. Нереализованная, непрожитая жизнь эта каким-то образом отражается на жизни действительной. И чтобы до конца понять человека, надо представить себе, как он мог бы жить, попади он в совершенно другие обстоятельства..." Правда, хорошо сказано?

– Очень. Очень хорошо!

– Что же вы будете делать во второй своей жизни? Рената не то полушутливо, не то торжественно подняла кверху руки.

– Я буду писать поэму, я уже пишу.

– О чем?

Рената слегка смутилась.

– Не знаю почему, но... понимаете, меня это переполняет. Я пишу поэму о... космосе. О трепещущей былинке в межзвездных безднах - Человеке. О чудных и непостижимых цивилизациях, с которыми он столкнется в своих поисках Вечности. Может, это слишком дерзко, но я... Я... вижу это, даже закрыв глаза.

13

ЧЕРЕЗ СТО, ЧЕРЕЗ ТРИСТА ЛЕТ

Аз семь ритор, не философ... простец человек и зело исполнен неведения.

Аввакум

Незаменим

академик Ландау.

Незаменима

и окрылена

резкость

конструктора

Королева!..

Даже артисты

цирков бродячих,

даже стекольщик,

даже жестянщик,

кок,

над которым не светятся

нимбы.

незаменимы.

Незаменимы...

Роберт Рождественский

Благожелательно и заинтересованно Ермак Станиславович выслушал меня и Ренату. Ни малейшего следа недоверия. Не ошибся я в этом человеке - родном дяде Вики.

Мы сидели в его кабинете, в Институте Личности на Чистых прудах.

– Приходилось ли вам сталкиваться с чем-либо подобным?
– напряженно спросил я.

– Да. Недавно,- подтвердил Ермак, разглядывая Ренату. Я вскочил со стула.

– Успокойся, Кирилл,- заметил Зайцев.- Три случая, кроме ваших...

– Кто? Что вам об этом известно?

– Только успокойся, а то я отложу разговор. Ну ладно. Ты сядь... Так вот, случай первый. Ко мне обратился врач из Института психиатрии Валерий Тер-Симонян, такой симпатичный молодой человек, с мышлением незаурядным и нешаблонным. К нему в отделение доставили крайне нервного и желчного мужчину, который изъяснялся на чистейшем древнерусском языке семнадцатого века, был одет в сильно поношенный кафтан и назвал себя протопопом Аввакумом.

– Что?!

– Да. Аввакум. Вот так. Тер-Симонян не то что поверил ему, но многое в этом случае не объяснялось... Он не стал обращаться со своими сомнениями к главному врачу, а пришел ко мне. Тер-Симонян принес с собой одежду Аввакума, его обувь, документы, письма и просил меня, чтоб я от своего имени установил лабораторным путем - фальсификация ли это или...

– Ну и что?

– Семнадцатый век!.. Но этой материи, этой бумаге не триста лет, а самое большее - несколько месяцев.

– Так фальсификация?

– Нет. Я этого не сказал.

– А что же?

– Как будто протопопа перенесли во всем его одеянии из семнадцатого века. И документы - подлинники. Свежие подлинники, если так можно выразиться.

– Что же теперь будет с Аввакумом?
– вмешалась Рената.- Неужели будут его держать в больнице? Это жестоко.

– Вопрос очень сложный. Мы с молодым доктором рядили так и этак. Все осложняется тем, что протопоп очень упрям, крут и не согласен "отречься" ни от своего сана, ни от имени. Кроме того, его же нельзя оставлять одного, с ним должен быть специальный человек, иначе... его опять доставят в лечебницу.

– Интересно, он понимает, в какое время он попал?

– Вполне. Это очень умный человек. Он всем интересуется. Засыпал Тер-Симоняна вопросами. Хочет разобраться во всем.

– И как же он объясняет то, что с ним произошло?

– Бог перенес его на триста лет вперед... Пока порешили вот на чем: Тер-Симонян берет отпуск и, забрав Аввакума под свою ответственность, удаляется с ним на свою дачу, здесь же, в Подмосковье. За месяц попытается растолковать неистовому протопопу ситуацию. Полечит его, нервы-то у бедняги никуда не годятся. Научит его современному русскому языку. Покажет ему Москву. Тер-Симонян обещал держать меня в курсе. Недельки через две я сам к ним съезжу.

– А второй случай?
– с жгучим любопытством напомнил я.

– Второй случай... Дело еще более деликатное. Гений из вашей области, космонавтики...

– Королев?

– Нет. Этот сам понял ситуацию и назвался другим именем. Рассказала мне о нем женщина, приютившая его. Она подозревает, что... это Циолковский.

– Ух ты! И что с ним, надеюсь, он...

– С ним все в порядке. Назвался Ивановым. Дни и ночи занят научной работой. Перечитал горы книг, журналов, рефератов. Видно, хочет догнать, разобраться, чтоб идти дальше...

Женщина почти уверена, что это Циолковский.

– Но если это действительно Циолковский, так невежественно и глупо с нашей стороны не попытаться...

– Он правильно поступил - не назвав себя. Пока еще рано. Зачем подвергать себя насмешкам? Отрицательные эмоции ему противопоказаны - ему работать надо... Так вот, третий случай...- Ермак опять уставился на Ренату.

– Вы не захватили с собой документы? Те... выданные в 1932 году?

– Вот они.

Рената достала из сумки пачку документов и передала Зайцеву. Я уже видел их. Ермак медленно развернул их: диплом об окончании Тимирязевской академии - новехонький диплом. И паспорт. И две книги с одной и той же надписью. Одна пожелтевшая от времени, другая новая.

– Вы можете мне это доверить?
– попросил Зайцев, внимательно просмотрев все.

– Пожалуйста.

Зайцев опять смотрел на Ренату, а я на него.

Невысокий, худой, пропорционально сложенный, очень славный и обаятельный человек. Серо-зеленые глаза на загорелом с резкими чертами лице смотрели лукаво и сочувственно, понимающе.

В чем было его обаяние - в доброте, любви к людям, доверии к ним, желании сделать каждого счастливым?

– Вы помните свою прабабку?..
– вдруг спросил он Ренату.