Чтение онлайн

Хауи отнесся к заданию со свойственной ему методичностью. Он потратил часы на тщательное изучение своего соседа по палате, доведя Эрни до того, что он с криком сбежал из комнаты, после чего Хауи пришел ко мне и попросил дать ему учебники по анатомии и физиологии человека и специальную литературу о дыхательной системе. Я полагаю, что Хауи решил доказать Эрни, насколько редко люди умирают, чем-то подавившись, а может быть, он собирался сконструировать дыхательный аппарат для Эрни на случай, если такое все-таки произойдет. У меня не было причин отказать Хауи в его просьбе, и я позволил ему пользоваться библиотекой на четвертом этаже. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что подобные решения проблемы были слишком упрощенными для такого блестящего ума, как у Хауи. Наверное, мое суждение было затуманено подсознательной надеждой на то, что Хауи удастся добиться успеха в том, в чем не удалось его добиться мне, и что оба они, и Эрни, и Хауи, наконец-то обретут некий душевный покой.

А тем временем Эрни делал для других пациентов то, что Хауи делал для него: он стал проявлять интерес к их проблемам, а не только к своей собственной. Например, он теперь читал поэзию старой, слепой миссис Уэзерс, которая при каждом прочитанном слове, как восторженная курочка, вскидывала свою белесую головку. Эрни и прежде проводил немало времени с Расселом, в основном в поисках утешения, но теперь он говорил с ним и о всевозможных светских делах, предлагая ему, например, заняться физкультурой.

Эрни проводил сейчас много времени с протом – как, впрочем, и большинство его сотоварищей, – расспрашивая его о планете КА-ПЭКС и других якобы обитаемых областях Вселенной. Похоже, эти беседы необыкновенно повышали настроение больных, или, по крайней мере, так мне об этом докладывали медсестры. Наконец я не выдержал и спросил Эрни прямо в лоб: почему его разговоры с протом так сильно улучшают его настроение? Брови Эрни мгновенно взметнулись вверх, и он, не задумываясь, ответил точь-в-точь то же самое, что ранее заявил мне Чокнутый: «Я надеюсь, что прот, когда будет возвращаться на КА-ПЭКС, возьмет меня с собой!» И тогда я понял, что притягивало его и других пациентов к нашему «пришельцу» – надежда на спасение. И не только спасение в мире ином, но спасение в этой жизни и в сравнительно близком будущем. Я сделал пометку у себя в блокноте поговорить об этом с протом как можно скорее. Одно дело – улучшать настроение больному человеку, и совсем другое – как он, кстати, и сам утверждал, – увлекать его беспочвенными надеждами. Но в последующие несколько дней я не мог ни о чем с ним поговорить. Он исчез!

Как только выяснилось, что прот не явился в воскресенье на обед, его немедленно принялись разыскивать по всему зданию и всей территории, но его и след простыл. Никто не видел, как он уходил из больницы, и ни одна видеокамера не зафиксировала его проход через запертые двери или ворота.

В его комнате не было ничего, что давало бы ключ к разгадке его исчезновения. Как обычно, кровать его была застелена, а письменный стол и комод в полном порядке. И ни клочка бумаги в мусорной корзине.

Никто из пациентов не признавался, что знает, куда он пропал, но никто не казался особенно удивленным его исчезновением. Когда я спросил Чака о проте, он ответил:

– Не волнуйтесь – он вернется.

– Откуда вы это знаете?

– Он взял с собой свои темные очки.

– Какое это имеет отношение к его возвращению?

– Когда он вернется на КА-ПЭКС, они ему не понадобятся.

Несколько дней спустя работник из обслуживающего персонала обнаружил, что некоторые предметы в кладовой были передвинуты. Но прятался там прот или нет, так никто никогда и не узнал.

За первые двадцать семь лет своей жизни Рассел не видел ни одного человека, кроме своих отца и матери. Все его обучение состояло исключительно из чтения Библии – по четыре часа утром и вечером. В доме не было даже радио, и никто никогда не приходил в дом, к которому из-за непролазной грязи нелегко было подъехать и который, к тому же, охранялся доберман-пинчерами. Днем Рассел должен был работать в саду или помогать по дому. И это его уединенное существование продолжалось до тех пор, пока некая решительная сотрудница бюро переписи населения, сама разводившая доберманов, случайно не наткнулась на Рассела – отец его в ту минуту был в хозяйственном магазине, а мать на заднем дворе развешивала мокрое белье. После того как Рассел погнался за изумленной женщиной с криком: «Мария Магдалина, я тебя прощаю!» – работница заявила о нем властям.

Для Рассела психотерапия оказалась совершенно бесполезной, как и метразоловая шоковая терапия. Тем не менее, его вернули родителям. Однако молодой маньяк вскоре сбежал с фермы, и тут же его арестовали как «нарушителя общественного порядка». Его сажали и выпускали из тюрем и больниц до тех пор, пока он не попал в наш институт, где он по сей день и находился.

Ни у Хауи, который был евреем, ни у миссис Арчер («Я епископалианка», – обычно хмыкала она) в Расселе не было никакой нужды. Но так как свита Рассела теперь быстро таяла – лишь Мария да некоторые из ее «вторых я» все еще уделяли ему внимание, – он решил проповедовать Евангелие Хауи и Герцогине, которая теперь время от времени выходила из своей палаты поговорить с протом.

Хауи его просто не замечал, но миссис Арчер… тут была совсем другая история. Будет неуместной шуткой заявить, что он доводил ее до сумасшествия, но именно так оно и было. Чтобы выдержать общение с Расселом, при самых благоприятных обстоятельствах нужно было терпение и еще раз терпение. У Рассела была привычка, проповедуя, лезть вам прямо в лицо и с каждым словом оплевывать вас всего с головы до ног. А когда миссис Арчер удавалось избегнуть его пылких наскоков, она незамедлительно подвергалась оскорблениям Чака, без обиняков заявлявшего ей, что она смердит.

Миссис Арчер, выливавшая на себя в неделю пинту дорогих духов, не только обижалась, но и страшно на него злилась.

– Уж я-то не смердю! – пронзительно выкрикивала она и тут же нервно зажигала сигарету.

– Эта мерзость воняет, – начинал дразнить ее Чак. И миссис Арчер, больше не выдерживая, разражалась слезами. Если я оказывался поблизости, обычно умоляла меня:

– Пожалуйста, разрешите ему вернуться.

– Он не станет брать с собой такую вонючку, как ты. Он возьмет меня! – заявлял Чак.

Но Рассел предостерегал их:

– И тогда явятся лже-Христос и ложные пророки, и покажут они великие чудеса и знамения, и если дать им волю, введут они в заблуждение самого Спасителя!

– Ты тоже смердишь! – напоминал ему Чак.

Во время краткого обеда в столовой для персонала доктор Гольдфарб рассказал мне подробнее о Чаке. Когда-то он был государственным служащим среднего звена в Пентагоне и, обнаружив в своем отделе растраты и коррупцию, доложил об этом. За свои старания он был уволен, и, из практических соображений, ему навсегда был заказан путь в любые корпорации и государственные организации. Одно это могло привести человека к бредовому состоянию, но доконало его другое: после тридцати пяти лет супружества от него ушла жена. «Я был самым счастливым человеком на свете, – бормотал он доктору Гольдфарбу. – И эту зловонную утробу мне приходилось целовать каждый день. Фу! Вонючка!» Но на самом деле он страстно любил свою жену и просто не в силах был вынести ее ухода. Вскоре после того, как она ушла, он даже пытался покончить с собой – чуть не раскроил себе голову дробовиком. Читателю, наверное, трудно поверить, что Чак мог промахнуться. Но дело в том, что многие попытки самоубийства «проваливаются» по той простой причине, что они не что иное, как отчаянные старания страдающего привлечь внимание к своему невыносимому и часто безмолвному горю. Большинство этих несчастных не хотят умирать – они хотят нам что-то сказать.

Разумеется, далеко не все, у кого почва ушла из-под ног или жизнь потеряла смысл, прибегают к этой тщетной мере. Один из моих пациентов с маниакально-депрессивным синдромом уверял меня, что он никогда не покончит с собой, Я спросил его, почему он так в этом уверен. «А потому, – ответил он, – что я еще не прочел "Моби Дика"».

Ну что ж, пожалуй, повод жить не хуже любого другого, и, возможно, именно поэтому мало кто дочитал эту книгу до конца.

Посреди всей шумихи, вызванной исчезновением прота, ко мне, на полчаса раньше назначенного, заявилась та самая журналистка, что звонила мне за неделю до этого. На вид ей было лет шестнадцать, хотя, по ее словам, ей было тридцать три. На ней были выцветшие джинсы, старая клетчатая рубашка и кроссовки на босу ногу. Я сразу подумал: похоже, неаккредитованным журналистам платят сущие гроши, но позднее я понял, что одевается она так специально, чтобы люди в ее присутствии чувствовали себя непринужденно. По той же причине на лице ее почти не было косметики, а исходивший от нее запах духов был едва уловим и почему-то напоминал мне наше летнее жилье в Адирондаксе. Я бы назвал эти духи «Сосновый лес». Журналистка была невысокого роста, пять футов два дюйма, и у нее были крохотные, точно у маленькой девочки, зубы. Я предложил ей сесть в кресло, и она, совершенно меня обезоружив, свернулась в нем калачиком.