Чтение онлайн

Сидя, Хортон механически выдергивал траву. Некоторые травинки выдергивались, к их корням приставала глина. «Глина, — сказал себе Хортон, — забавно». Что бы здесь делать глине? Он вынул карманный нож и, открыв лезвие, вонзил его в почву, выкопав небольшую ямку. Насколько он мог видеть, везде была глина. А что, спросил он себя, если весь этот холм сделан из глины? Нечто вроде чудовищного нарыва, выросшего давно-давно и сохранившегося до сих пор. Хортон вытер лезвие и закрыл нож, сунул его обратно в карман. Интересно было бы, подумал он, если будет время, разобраться в геологии этого места. Только какая разница? На это уйдет уйма времени, а он не собирался оставаться так долго.

Поднявшись на ноги, Хортон начал осторожно спускаться по склону.

У тоннеля он нашел Элейну и Никодимуса. Женщина сидела на валуне и глядела, как Никодимус работает. Тот держал молоток и стамеску и высекал канавку вокруг панели.

— Вы вернулись, — сказала Элейна Хортону. — Что вас так задержало?

— Я кое-что обследовал.

— В городе? Никодимус мне говорил о городе.

— Нет, не в городе, — ответил Хортон, — да и не город вовсе.

Никодимус обернулся, не выпуская молотка со стамеской.

— Я пытаюсь вырубить панель из скалы, — сказал он. — Может быть, мне это удастся. Тогда я смогу добраться до нее сзади и поработать над ней оттуда.

— А что ты будешь делать, — спросил Хортон, — если оборвешь провод?

— Там не должно быть никаких проводов, — ответила Элейна. — ничего даже близко столь примитивного.

— К тому же, — добавил Никодимус, — если я смогу отделить панель, то, может быть, смогу и отколупнуть покрытие.

— Покрытие? Ты же говорил, что это силовое поле.

— Я полагаю, — заметил Хортон, — что второго бокса не оказалось. Того, который открывает покрытие.

— Нет, — подтвердила Элейна, — а это значит, что кто-то вмешался в конструкцию. Кто-то, не желавший, чтобы кто-либо покинул эту планету.

— Вы имеете в виду, что планета закрыта?

— Полагаю, что так, — согласилась она. — Полагаю, что на других тоннелях должен был быть установлен какой-то знак, предупреждающий не пользоваться переключателем, ведущим на эту планету; но если и так, то знаки давно уж исчезли, или, может быть, они есть, но мы не знаем, чего искать.

— Даже если б вы их нашли, — заметил Никодимус, — вы, по всей вероятности, не смогли бы их прочесть.

— Это верно, — согласилась Элейна.

По тропе вразвалку приближался Плотоядец.

— Я вернулся с новым свежим мясом, — объявил он. — Как у вас здесь дела? Удалось ли вам разрешить проблему?

— Нет, — ответил Никодимус, возвращаясь к работе.

— Долгонько это у вас занимает, — заметил Плотоядец.

Никодимус опять повернулся.

— Кыш у меня из-за спины! — бросил он. — Ты меня донимаешь с самого начала. Вы с твоим дружком Шекспиром годами лодырничали, не делая ничего, а теперь ты ждешь, чтобы мы заставили это заработать за час-другой.

— Но у вас есть инструменты, — проскулил Плотоядец. — Инструменты и обучение. У Шекспира ничего этого не было, и у меня тоже нет. Казалось бы, имея инструменты и обучение…

— Плотоядец, — сказал Хортон, — мы ведь не говорили тебе, что сможем что-то сделать. Никодимус сказал, что он попытается. Тебе не давали никаких гарантий. Перестань вести себя так, словно мы нарушили данное тебе обещание. Никто ничего не обещал.

— Может быть, лучше, — предложил Плотоядец, — чтобы мы попробовали какое-нибудь волшебство. Поколдовали все вместе. Мое волшебство, ваше волшебство и ее волшебство, — он указал на Элейну.

— Волшебство не подействует, — коротко сказал Никодимус. — Если оно только вообще существует, волшебство.

— О, волшебство-то существует, — заверил Плотоядец. — Тут нет вопроса. А вы бы так не сказали? — воззвал он к Элейне.

— Я видала волшебство, — ответила та, — или то, что считалось волшебством. Кое-что из этого вроде бы действовало. Не каждый раз, конечно.

— Случайность, — заявил Никодимус.

— Нет, больше, чем случайность, — возразила она.

— Почему бы нам всем попросту не уйти отсюда, — сказал Хортон, — и не предоставить Никодимусу возможность делать то, что он делает. Если только, — добавил он Никодимусу, — тебе не нужна никакая помощь.

— Не нужна, — ответил Никодимус.

— Пойдемте, посмотрим город, — предложила Элейна. — Умираю, хочу его осмотреть.

— В лагере остановимся и возьмем фонарик, — сказал Хортон. У Никодимуса он спросил: — У нас ведь есть фонарик, не так ли?

— Да, — ответил Никодимус. — Вы его найдете в одном из тюков.

— Ты с нами пойдешь? — спросил Хортон Плотоядца.

— С вашего позволенья, нет, — ответил Плотоядец. — Город для меня беспокойное место. Я лучше останусь здесь. Я буду ободрять робота.

— Ты будешь держать пасть на замке, — заявил Никодимус. — Ты ни пикнешь и не шевельнешься. И советов давать не будешь.

— Я так и сделаю, — промолвил смиренный Плотоядец, — ты меня даже не заметишь.

«Вся ее жизнь прошла в комитетах, — призналась себе гранд-дама, — и было время, когда она думала об этом теперешнем деле как о разновидности комитета. Просто новый комитет, говорила она себе, пытаясь одолеть страх перед тем, на что она согласилась, пытаясь перевести это на обыденные и понятные (для нее) выражения, чтобы в нем уже негде было угнездиться страху. Хотя, — припомнила она, — страх этот перевешивался иным страхом. И почему так случилось, — спросила она себя, — что мотивом ее оказался страх? В то время, конечно, кроме как в некоторые тайные минуты, она не признавала страха. Она говорила себе и заставляла верить других, что она действует из чистого альтруизма, что она не думает ни о чем ином, кроме блага человечества. Она верила в это, или полагала, что верит, потому, что такой мотив так хорошо укладывался в то, чем она занималась всю жизнь. Она была известна добрыми делами и глубоким состраданием ко всему страждущему человечеству, и так легко было считать, будто приверженность ее благу народа Земли просто оказалась перенесена на это последнее самопожертвование.

Хотя насколько она могла припомнить, она никогда не думала об этом, как о жертве. Она охотно предоставляла другим так думать, — вспоминала она, — и по временам даже ободряла их в этой мысли. Ибо казалось таким благородным поступком принести себя в жертву, а она хотела, чтобы ее запомнили за благородные поступки, и этот последний был бы величайшим из всех. Благородство и честь, думала она: вот что она чтит превыше всего. Но нет, — вынуждена она была теперь признать, — не молчаливое благородство и не безмолвную честь, ибо в таком случае ее никто не заметил. А это для нее было непредставимо, ибо она нуждалась во внимании и восторге. Председательствующая, президент, экс-президент, национальный представитель, секретарь, казначей — все это и многое кроме — организация громоздилась на организацию, пока у нее не стало не хватать времени на то, чтобы подумать, каждый момент был занят и все катилось дальше.

— Не было времени подумать? — переспросила она себя. — Эта ли причина крылась за всеми ее суетливыми стараниями? Не честь и слава, а просто нехватка времени, чтобы подумать? Отсутствие возможности подумать над ее рухнувшими браками, об отвернувшихся от нее мужчинах, о пустоте, которую она почувствовала с течением лет?

Вот почему она оказалась здесь, — поняла она. — Из-за того, что она была неудачницей — из-за того, что она терпела неудачи не только с другими, но и сама с собой, и в конце концов осознала себя женщиной, лихорадочно ищущей чего-то упущенного, упущенного, быть может, потому, что она не осознавала его ценности, пока не стало поздно.