Чтение онлайн

Конбр собирался уже отдать девочку кормилице, чтобы уйти, когда Сиглл попросила дать ей немного подержать ребенка.

— Она держит неправильно, — сразу запротестовала кормилица.

— А ты научи её, Валж: ты же знаешь, как надо, — попробовал уговорить её Конбр, продолжая держать ребенка.

— Зачем? Ей разве надо? — возразила та.

— Надо! Мне надо всё уметь, как ты.

— Я много умею: рожать умею, грудью кормить умею, ухаживать умею. Хорошо всё умею: правильно.

— Вот и научи: и рожать, и грудью кормить, и ухаживать — всему.

— Ты… Ты хочешь уметь, как она? Зачем? Ты, что: хочешь…

— Ребенка родить хочу, командир. Для себя и Горгла. Чтобы мы все любили друг друга: так сказала Цангл.

— Значит, не ушла она бесследно?

— Не ушла: не могла. Я тоже хочу. Любить моего Горгла, не разлучаться с ним. Родить ребенка: от него. И вместе растить его.

— Значит, правда всё это: мне не показалось, когда вы появились вместе утром? Я же видел: как смотрели вы друг на друга, касались иногда руками. Так ведь смотрели друг на друга Лим и Цангл: с любовью. Очень, очень рад за вас.

— Так уговори её.

— Валж, ей, правда, надо. Ты её учи: она будет стараться. И говори ей, что надо будет тебе: а то жалуешься, что кормят тебя не вовремя и не тем, что надо.

— Я сделаю всё, Валж, миленькая.

— Правда? Хорошо тогда. Только я не всё знаю тоже: каким супом меня кормили, чтобы молоко хорошо прибывало. И когда вовремя: они же там знали.

— Не беда: это выясню.

— Ладно: буду учить.

— Вижу: вы договорились. Забирайте маленькую: мне пора идти.

Хотелось кое-что обсудить с Горглом: Лима больше не было. Горгл, хоть и не самый старший из скрывавшихся, был самым надежным, на кого можно положиться. Тем более, после того, что узнал от Сиглл.

Горгл дожидался снаружи. Не один: вместе с Марком, которого, как обычно, расспрашивал о чем-то. Конбр опустился рядом с ними на камень. Сказал:

— Вчерашний день принес горе: гибель Лима и Цангл. Сегодняшний — радостную весть: на смену одной семьи сразу пришла другая. Сиглл только что подтвердила это. Теперь ты еще более близкий мне по взглядам: поэтому считай данный тебе аппарат своим. Но продолжай помнить то, что я сказал: он не должен попасть в руки наших врагов.

— Я помню, командир.

— Что еще хочу тебе сказать? Чтобы были вы счастливы друг с другом.

— Только если нам удастся добиться победы.

— Ой, это будет так нескоро.

— Почему? Если мы все выступим, что они смогут тогда сделать?

— Боюсь, тогда-то именно возникнут самые трудные проблемы. Дело уже будет не в них, а в нас. Ведь какие мы: идеальные? Нет: далеко. Не так, скажешь?

— Так. Прав ты.

— О чем вы? — не понял Марк.

— О том, какими мы смогли вырасти. Ты сам ведь учился, как все? — ответил Горгл.

— Почти. У меня же родители были, дед с бабушкой: я не был поэтому всё время в детском саду, школе и потом гимназии. В яслях совсем не был. В нерабочие дни находился дома — со своими родными. Я один: меня первого родили в семье. Потом уже другие.

— Драки были?

— Были. Редко: педагоги за такое стыдили.

— А у нас не обращали совсем внимания. А ябедничал кто-нибудь вашим педагогам?

— Что ты! Да они бы не стали слушать. А мы, зато, перестали бы уважать.

— У нас плевать бы хотел такой на чье-то уважение, кроме учителького. Тот хоть не отправит учиться в какое-то другое место: здесь ведь есть кто-то, с кем в приемлимых отношениях, а там, считали, еще не известно, в каких окажешься. Не знали, конечно, совсем, что ничего уже там не окажется.

— А на что у вас ябедничать могли?

— Наверно, на то, что плохо про педагога говорил. Может быть, что тайком курил разную траву. Или хватали девчонок за половые органы, а они нас: до того, как разрешили посещать лупанар. Только не за то, что сделал другому какую-нибудь пакость: за это, точно, никогда не наказывали наши милые педагоги.

— Не любили их?

— А за что? Они нас любили? Да мы их мало видели: всё делалось по компьютерам — нас ведь много у каждого было. Следили за нами по результатам на них: присылали нам сообщения с указаниями или строгими замечаниями и предупреждениями. А похвалить: не дождешься. Нам казалось, ненавидят они нас: непонятно почему.

— Потому, что педагогами вынуждены были становиться отбракованные аспиранты и докторанты, которым сохранялась жизнь, но не давался статус мудрых. Считая себя неудачниками, ненавидели свою работу и тех, кто был им поручен. Тем не менее именно они решали, кто из их учеников должен быть отбракован — нередко субъективно.

Какими в этих условиях могли вырасти будущие мудрые: совершенно одинокие с самых ранних лет в окружении достаточно жестокой среды подобных себе? Только безжалостными эгоистами, не брезгающими ничем, чтобы добиться собственного успеха и с ним иметь возможность чувствовать превосходство над другими.

— Это так, командир: конечно. Но не оставлять же из-за этого всё, как сейчас. Децемвират убрали — пора идти дальше: добиться права жизни для всех.

— Да. И для примитивов тоже.

— Может, дать им только дожить лучше, чем живут сейчас? Не оставляя потомства.

— Почему?

— Разве не выродились они умственно?

— Окончательно? Вспомни Цангл. И еще: не спрашивая их? Как и вас. Ведь они тоже людхи. Неужели можно? Лим считал: нет!

— Я понял тебя, командир.

— Слушай, друг Горгл, неужели не было совсем ничего хорошего у вас в жизни? — спросил долго молчавший Маркд.

— Для нас то, что Сиглл и я снова встретились.

— Что значит: снова встретились?

— А то, что мы учились вместе в гимназии, а потом снова в университете. Это ж так неожиданно было.

— А в лицее и гимназии почему не вместе? Не захотели?

— Нас разве спрашивали? На следующей стадии никогда не бывают вместе с теми, с кем на предыдущей. У вас, на Земле, не так?

— Нет: с кем хотим. Но я вспомнил: так стало после отмены отбраковки; раньше — как у вас.

— Мы же с ней в гимназии и подружились после драки. Несколько девчонок невзлюбили её и стали травить. Один раз набросились на неё: не все — две только. Я видел: не вмешивался поначалу. Интересно было смотреть, как она не уступает, хоть ей и достается: отбивается. И не пытается убежать.

Но когда к тем подбежала еще одна, и они начали одолевать, я встал на её сторону. Двинул ногой по копчику одну, по скуле другую — а третьей она сама нос расквасила.